— Мудрое решение, — признал я, внимательно рассматривая собеседника, это был не обычный священник, а с достаточно богатой биографией. — Скажите, а вы в прошлом воевали?

Филарет чуть заметно поднял бровь от удивления.

— Да, а откуда вам известно? Я никому об этом не рассказывал.

— Чутьё, — пожал я плечами. — Ну так что?

— По молодости было, — не стал он отрицать. — Сейчас я пятый десяток разменял и ума поболе, но тогда хотелось лучшей жизни, вырваться из бедности. Всё хотел кого-то впечатлить, гордыня взыграла, — он вспоминал о тех днях не с сожалением, а скорее с какой-то горьковатой улыбкой. — Попал в дружину к одному герцогу, но всё как-то скучно шло — наверх не пробиться. Без войны повышение трудно выбить, посему спустя три года ушёл к его барону и вот там… — он нахмурился, — … там я, наконец, понял, какую совершил ошибку.

— Тяжело было? — поинтересовался я.

— Я бы не сказал, служба как служба. Мы побеждали, и очень часто, но в курсе ли ты, что делают с побеждёнными? — Филарет посмотрел на меня строгим взглядом.

— Такова цена за участие в «игре», — пожал я плечами. — Каждый барон это знает и вся его семья.

— А я не про знатные семейства.

— Вы убивали мирных, но зачем? — как по мне, бессмысленная жестокость — ведь они часть военной добычи, это как выкинуть заработанное золото в канаву.

— Тридцать лет назад это было не запрещено императором. Ты спрашиваешь зачем? Страх, посеянный в одном селении, эхом отзовётся в десятке других. Сначала мы убивали, потому что так надо было, потому что приказ. С течением времени это переросло в озлобленность — враги переставали быть людьми, а всего лишь препятствием, но потом…

Он прервался на секунду, как будто думая, рассказывать или нет, но затем продолжил.

— Потом в одной сгоревшей избе я увидел мальчишку. Такой взъерошенный, лет восьми, смотрит на меня пустыми глазами. Для него я был стихийным бедствием, паршивой болезнью пробравшейся в дом. Никакой жажды мести, только презрение. Я понял, что стал частью чего-то бессмысленного и чудовищного. Моя «воинская честь» рассыпалась в прах. Золото, добытое таким путём, годилось разве что на позолоту собственной гробницы. Я выбросил меч и щит, в ту же ночь и ушёл.

Филарет замолчал после этой небольшой исповеди, и я почувствовал, что ему самому стало легче, когда он это рассказал.

— Увидеть человека в другом — трудно, Владимир, а вот убить — до неприличия легко. Я это знаю. И теперь каждую свечу в этой часовне зажигаю в память о том, кого мне было слишком легко не заметить.

Святой отец жестом пригласил меня к деревянному иконостасу, возле которого стояли два грубо сколоченных подсвечника, уставленных рядами тонких восковых свечей. Несколько из них горели, отбрасывая на потолок беспокойные, танцующие тени, отчего лики святых на единственной иконе словно оживали, а выражение их глаз менялось с каждым колебанием пламени. Основное же пространство подсвечников было пустым — тёмные, закопчённые гнёзда для свечей зияли, как немые укоры.