— Ну вот, опять по лесам шастать, — проронил один из бойцов-окруженцев.

— Поговори мне! — пригрозил капитан. — Сдохнуть всегда успеем. Тебя, Скворцов, в первую очередь касается. Погибнуть — большого ума не надо. Выжить и продолжить бить врага, вот что по-настоящему трудно.

Больше никто не проронил ни звука. Во-первых, не положено, когда получен приказ, а во-вторых, возразить нечего. Панфилов кругом прав. Задерживаться подле захваченного аэродрома — только фашистов потешить.

— Отходим к ближайшему перелеску, — подытожил капитан.

Где-то ползком, а где-то короткими перебежками мы добрались до кустарниковых зарослей, размежевывающих два неубранных колхозных поля.

Контузия жестко дает о себе знать. Голова раскалывается от боли, временами все плывет перед глазами. Слух вернулся, но говорить трудно.

— Лейтенант, планшет не потерял?

— Нет.

— Дай на карту взглянуть, — Панфилов требовательно протянул руку.

Рядом с нами присел старшина. Дыхание он спалил. Морщится.

Прежде чем отдать свой планшет, я вытащил из него трофейное устройство, взятое у немецкого пилота. На нем все еще сохранились следы окровавленных пальцев, и пока остальные настороженно осматривались, я, отдав капитану карту, принялся отчищать заскорузлые бурые пятна. Особо не шифровался. Все равно никто не поймет, что это такое. Сидеть просто так, вытягивая шею и озираясь, не могу. Наблюдать, как немцы хозяйничают на аэродроме, успевшем за эти дни стать для меня точкой отсчета новой жизни, тяжело.

Цепкий взгляд Панфилова задержался на полупрозрачном кругляше.

— Что это? — спросил он.

— Медальон. Безделушка. Память о прошлом.

— А, ну-ну, — капитан углубился в изучение карты, карандашом делая на ней аккуратные пометки.

Я вычистил устройство, сунул его в нагрудный карман и застегнул пуговицу.

Двое бойцов из взвода охраны, вооруженные винтовками Мосина, залегли на краю кустарниковой полосы. Наблюдают за окрестностями. Старшина Потапов кое-как отдышался, потянулся за флягой. Странно, вроде бы он не старый, а бегать не может.

Настроение у всех подавленное.

— Только из окружения вышли и на тебе опять, — с досадой произнес один из бойцов. — Сколько отступать-то можно?

Ему никто не ответил.

Меня мутит. Состояние крайне неприятное. Не думал, что контузия имеет такие тяжелые последствия. Но, если говорить честно, что я вообще знал о войне?

Не стать бы обузой для остальных.

Отгоняю мрачные мысли. Чтобы не сосредоточиваться на болезненных ощущениях, подполз к бойцам, залег чуть в сторонке от них. До заветного перелеска еще надо добраться. По обе стороны от кустарниковой полосы — поля. Примерно в полукилометре пылит немецкая бронемашина. Черный дым столбами поднимается со стороны разбитых самолетных стоянок. Там, где располагались ремонтные мастерские, склады ГСМ и вооружений, тоже бушует пожар. Изредка с треском рвутся боеприпасы. От полуторки осталась только обгоревшая рама.