Каково-то им узнать, что Серж — дезертир? Да еще и стрелял в спину своим?
Каково лишиться единственного сына?
В детстве мама называла его своим светом в окошке. Вечно повторяла, что не сможет без него жить. Как Серж мог забыть об этом? Как посмел?
По ночам нестерпимо хочется реветь — когда вспоминается дом. Родное поместье, лица близких, все несказанные слова…
Тетя и дядя… Когда-то, много лет назад, едва научившись говорить, Серж называл их мамой и папой. Он же тогда не знал…
Ему было четырнадцать, когда они всё рассказали.
Он — незаконнорожденный сын сестры дяди Ива, умершей от родов. Бездетный дядя усыновил племянника. Но Ив Кридель Сержу не родной отец, а тетя Жанетта — не мать.
Тогда юноша постепенно перестал называть их родителями. Иногда всё равно проскальзывало — когда волновался. Но всё реже и реже. Сначала было трудно, потом привык. Казалось, так правильнее. А им-то было каково⁈
Глупец, что же он натворил⁈
Если бы Серж сейчас мог… Простят ли мать и отец бестолкового сына — хоть когда-нибудь⁈ И увидит ли он их еще хоть раз в своей непутевой жизни? Хотя бы, чтоб попросить прощения…
4
— Серж, твоя очередь! — Конрад Эверрат дружески улыбнулся сверстнику. Бывший мятежник — бывшему дезертиру. — Честно — твоя. Мы все там уже были.
Птица скачет по некрашеному оконному карнизу. Раз — клюв между прутьями, два — отдернет. Дразнит.
А на шее длиннющие бусы. Тёмно-рябиновые, осенние. Болтаются. Тоже скачут.
— Квирк, квирк, квирк…
Серж обреченно направился к окну.
Димарайский стриж! Ожившая картинка из книги в отцовской библиотеке ножом полоснула по сердцу. Илладийской сталью.
Нет. Тупой пилой. И теперь всегда будет так…
Димарайцы по своей природе не слишком любят людей. Да и гнездятся отнюдь не в больших городах. Вообще — не на равнине.
Хотя всякое, наверное, бывает. Взялась же откуда-то эта. В гости прилетела.
Чудеса, да и только!
Под взглядами товарищей Кридель осторожно протянул правую руку. Миг — и коснешься изящного клювика. Хрупкого, крошечного — аж тронуть страшно.
Грациозный полупоклон черной головки — и бусы повисли на пальцах.
Пристальный взгляд агатовых бусин — живых и блестящих. Взмах почти игрушечных крылышек — и стриж вспорхнул с карниза.
Дешевые камешки цвета рябины. Черный силуэт в светлом небе, незаметная точка на горизонте…
И уже чистое небо. Бездонно-синее небо ненавистной Квирины!
Что, что это было?
— И даже ничем не отдарил? — подначивал Конрад по пути в общий зал.
— Чем? Фамильным перстнем? — огрызнулся Кридель. Но заставил себя вспомнить, что не Эверрат виноват в его несчастьях. И уже тише добавил: