— Антось, — сказал я. — Читаешь всё — от первой страницы до последней. Выписываешь все имена, все литеры, все квадраты. То, что совпадает с тем, что мы уже знаем, помечаешь галочкой. Что не совпадает… помечай, добро?
— Добро.
— Также проверяй информацию и фамилии через Ганну и через своих людей в деревнях.
— Сколько у меня времени на всё это?
— Три дня. Надеюсь, этого хватит.
— Понял, — ответил Антось.
Я повернулся к Тарасову:
— Миша, поставь на ночь двоих наблюдателей. Меняй через каждые три часа. Шварца не бить и не развязывать. Накормить всех по очереди. Рота утром ещё раз показать Михалычу, Кноля тоже осмотреть.
— А ты? — Тарасов чуть сощурился.
— А я — спать. До утра меня нет.
Тарасов хотел что-то сказать — может, очередную колкость про то, что командиру полагается спать, а не гонять пленных по лесам. Но промолчал. Просто кивнул и остался у двери.
Я вышел из постройки, дошёл до избы и, невольно поежился от ощущений. В избе было тепло. Печь топлена, на столе — миска, накрытая полотенцем. Даша сидела на лавке у печи, привалившись к стене. Голова её была опущена, руки лежали на коленях.
Я осторожно шагнул через порог. В ту же секунду доски пола скрипнули, и Даша подняла голову.
— Стас?
— Да… я… А ты чего не спишь?
— Ждала. Михалыч остался с Алёхой. — Она потёрла глаза. — А ты чего… поздно так?
— Допрашивал пленников. Ну и… всё. Спать.
— Наконец-то. — Она встала, подошла к лавке. — Ложись… я тебе постелила.
На лавке у печки лежали два одеяла — старые, стёганые, с вылинявшим рисунком. Подушкой был свёрнутый валиком армяк. Я сел, стянул сапоги, потом лёг. Спина коснулась жёсткой лавки, и всё тело обмякло разом, будто из него вытащили стержень, на котором оно держалось последние… сколько? Двое суток? Трое? Я уже не считал.
Даша стояла рядом.
— Кровь в мокроте была? — спросила она тихо.
— Была.
— Сколько?
— Совсем немного. Розовая полоса.
Она подумала о чём-то, потом положила ладонь мне на лоб.
— Жара нет… Но ты бледный, как…
— Я всегда бледный.
— Нет. Ты сейчас бледнее, чем обычно. Лежи. Не вставай, пока я не разрешу.
— Даша, я…
— Спать, Стас! И чтобы не вставал!
— Даша…
— Нет! — она крикнула, с меня аж сонливость на миг испарилась. — Ни одного слова. Спать, Стас!
Я хотел возразить. Открыл рот, но тут же закрыл. Она была права, и мы оба это знали. Спорить с ней, когда она вот так стояла, с рукой на моём лбу и этим взглядом — было бессмысленно. Не потому, что она настаивала, а потому, что тело моё уже согласилось, а мозг просто не успел за телом.
— Ладно, — сказал я.
Она убрала руку. Стянула с лавки мой немецкий китель — я так и не снял его за двое суток — и повесила на гвоздь у печки изнанкой наружу, чтобы не видеть чужих знаков. Потом подоткнула одеяло с боков, отошла к столу и задула лампу.