Изба погрузилась в темноту, прорезаемую только красноватым светом из приоткрытой дверцы печки. Оттуда тянуло сухим теплом и запахом берёзовых дров. Где-то снаружи, через стену, слышно было, как Юзеф и Петька спорили о чём-то. Юзеф ворчал по-польски, Петька отвечал по-русски, и половину слов каждый договаривал за другого сам.
— … кривой! — донёсся голос Петьки. — Гвоздь кривой, дядька Юзеф!
— Не кривой, — Юзеф звучал оскорблённо. — Прямой. Ты его забиваешь криво.
— Да ну тебя! Дай я сам!
— Не дам. Руку отставь. Смотри — вот так. Молоток бьёт по шляпке, а не по пальцам.
Потом послышался голос Рымши, хриплый, недовольный:
— Петька, вынь хлеб из-под ног лошади! Она не жрёт хлеб, она жрёт овёс! Ты ей сейчас весь хлеб скормишь, а она завтра встанет с коликами!
— Она сама взяла!
— Она не «сама взяла», она у тебя из рук взяла, потому что ты ей суёшь! Убери!
Дальше… наступила тишина.
* * *
Проснулся я от того, что никак не ожидал. Не было криков вроде: «Немцы!» Или чего-то вроде: «Бомбят!»
Я проснулся от запаха хлеба! Свежеиспечённого!
Запах просачивался через щель в ставне, через неплотно прикрытую дверцу печки, через всю эту избяную оснастку…
Я повернул голову. Даша сидела за столом. Перед ней стояли две миски, две ложки, ломоть хлеба и жестяная кружка. Она что-то записывала в блокнот, а когда увидела, что я проснулся, закрыла его и встала.
— Не вставай, — сказала она.
— Я…
— Не вставай. Ты проспал часть вечера, всю ночь и кусок утра. Такого сна у тебя давно не было. Не порть его резким вставанием.
Я хотел возразить, но тело моё отказывалось подчиняться первому импульсу. Я лежал, и мне было тепло. Сапоги, набитые сухой травой, стояли у печки, а ноги впервые за несколько суток почти перестали гудеть. Кашель, который преследовал меня последние сутки, отступил. Частично…
— Который час? — спросил я.
— Около девяти. Может, чуть больше.
Она подошла к лавке, присела на край. Посмотрела на меня тем взглядом, от которого обычно хотелось встать и пойти делать то, что она скажет, просто чтобы не видеть этого взгляда.
— Бориса Михалыча жди. Он тебя осмотрит.
— Осмотрит? Даш, я…
— Лежи и отдыхай. — она положила руку мне на плечо и мягко, но твёрдо уложила обратно. — Борис Михалыч придёт через пятнадцать минут. Он уже позавтракал и проверил Алёху. Потом осмотрит тебя.
Борис Михайлович пришёл через минут десять, не меньше.
— Ну-с, — он сел на чурбан рядом с лавкой. — Даша, сядь рядом. Потом доложишь, что слышала сама.
Даша подвинулась. Михалыч расстегнул мне ворот, сдвинул рубаху.
— Дыши.
Я дышал. Он прикладывал мембрану — сначала справа, под ключицу, потом ниже, под лопатку. Потом слева. Просил дышать глубже. На втором глубоком вдохе меня согнуло — не сильно, но хватко. Кашель вышел сухой, короткий. Михалыч подождал, пока я справлюсь, потом приложил снова.