И действительно, волокушу они бросили очень недалеко, так что мы еще до обеда вернулись. И все брошенное с собой притащили: я очень вовремя догадался с собой санки взять. Так как «нормальные лыжи» у меня получились не особо годные для использования именно в качестве лыж в лесу (палки-то были тонкие и лыжи получись слишком для рыхлого лесного снега узкими), я из них как раз простенькие санки и спроворил. И узнал, что у нынешних хронотуземцев считается «большой ценностью» — и самым ценным в притащенной барахле был, оказывается, топор. Каменный, с просверленной дыркой для ручки, годный разве что для рубки хвороста, ну или для того, чтобы при разделке туши крупного зверя им кости переламывать: в принципе лезвие было относительно острым, но слишком уж относительно, так что кости при ударе им скорее всего именно переламывались. А Неряша сказала, что таких топоров во всем племени было очень немного…
Еще из «ценностей» там был лук (простой, но с порванной тетивой и без стрел), две каких-то хитрых дубинки: там в дерево были вставлены острые камни: мне Неряша сказала, что такие дубинки лет по десять выращивается камни вставлялись в вырезанные в живом дереве отверстия, а потом народ просто ждал, пока эти камни в дерево прочно не врастут. И, что гостья сочла самым ценным, что-то вроде палатки из шкур. Я поначалу подумал, что палатка из шкуры тура или лося сделана, уж больно она тяжелой была, но дома выяснил, что в нее просто четыре непростых камня просто были завернуты: из этих камней в палатке очаг делался. И сами камни тоже именно делались и они даже ценнее самой палатки были…
То есть камни были ценными для нынешних людей, а я даже не знал, как их вообще можно использовать. Неряша-то собралась как раз в этой палатке зимой со своими мальчишками и жить (старший, десятилетний, был для нее вроде как пасынком, а младший — вообще родным братом), но я решил, что уж лучше в тесноте зиму провести, но не простужаться и не помереть. И в сытости: оказалось, что молодая женщина и готовить умеет довольно неплохо. То есть мясо она готовила вообще отлично, а грибы варить я ее научил — и теперь, возвращаясь с охоты, я был уверен, что дома меня ждет вкусный (то есть действительно вкусный, а не просто съедобный) обед. Да и после того, как лед на реке достаточно окреп, в меню почти каждый день и рыба была… вареная: что-то «эти» сковородку мне хотя бы одну все же зажали. Ну да ничего, будет у меня сковородка, и не только она. Вот наступит весна…
А зимой я большей частью на всяких птичек охотился. То есть особого разнообразия съедобных птичек я не наблюдал, но почти каждый выход на охоту заканчивался тем, что я приносил глухаря или пару тетеревов. Их, конечно, очень непросто подстрелить, все же птички-то осторожные были — но мастерство не пропьешь! Периодически удавалось подстрелить каких-то дроздов: их было много, но они, как правило, меня на выстрел не подпускали, так что дрозды были «редким лакомством». А еще я иногда (то есть тоже почти каждый раз) подстреливал разных свиристелей, сорок и ворон, белки часто попадались — но эту «дичь» я домой все же не носил (кроме свиристелей, да и то, если мне тетеревов не попадалось), а оставлял поблизости от логова соседской рыси. И, как оказалось, оставлял ее я не зря: как-то раз, вернувшись, я застал Неряшу в состоянии полного ступора, а когда я ее чуть ли не пинками привел в чувство, она сказала, что днем к дому подошла рысь и положила буквально на пороге зайца… а вышла она посмотреть на то, что во дворе происходит, потому, что Таффи и Тимка что-то «важное» орать ей начали. Но орали звери явно не с испугу, и не сердито: нынешние люди все же были «ближе к природе» и Неряша с детьми уже понимали, что хищники мои хотят сказать. То есть отличали «дайте жрать» от «почистите лоток» — а тут из сообщение оказалось непонятным…