Поначалу ей больше всего понравилось заведеньице, куда она первой пришла. Раннее утро было, всё такое чистенькое, скатерти красненькие в белую клетку, сиденья тоже красные, яркие такие. На стенах что-то красивым написано.

И кухня, прям, такая сверкает вся, масло шипит, повара перекрикиваются на каком-то своём.

Вроде и не английском.

Она потом узнала, что это мексы были. Ну, мексиканцы.

Здесь ей дали полы мыть.

Менеджер смены, старший, стало быть, стоял руки в карманах, пузо вываливается, но, добрым смотрелся.

Улыбался, всё баблгаму жевал и пузыри дул.

— Смотри сюда. Ты, вообще, английский понимаешь?

Маша кивнула. Понимала, правда, если говорили не очень быстро. В школе учила, да и водители из Штатов в заведении порой останавливались. Всё порциям удивлялись — какие большие.

Другие заведения попроще были и совсем обшарпанные. В том, что дальше всего от дома, и вовсе плитка на стенах в туалете обколотая, она как второй раз полы мыла — порезалась, так за смену не доплатили. Немного, правда, да и за дело, она ж сама виновата, что неосторожная была, а график нарушила. А за это и вовсе штраф полагается. Но её простили, как новенькую.

Добрые.

Красное заведение, правда, только с утра такое нарядное оказалось.

Как стала присматриваться, так и диваны обшарпанные, а в сортиры вечером и вовсе заходить страшно было.

Вонь и использованная бумага мимо бачков, мужики после пива не могут из шлангов в писсуар попасть — ну, это ладно.

У неё дома, правда, такое редко, бывало, и тех, кто к вечеру на рогах был, всех знали.

Но тут город большой, тут разные люди.

Мысли текли вялые, какие-то серые, как дешёвая бумага, в которую заворачивали бургеры в том заведении, что рядом с железнодорожным мостом. Поблизости был пустырь, над которым и проходил мост, весь заросший сорняком и жёсткой, такой же серой, как бумага, травой. Тут её взяли ещё и посудомойкой.

Местечко было глухое, персонала не хватало, и хозяйка-кореянка на ломаном английском объяснила, что готова Маше доплачивать, если она будет вечерами ещё и заказы по залу разносить.

Этого в контракт не вносили, но Маша не протестовала. Ну, а что такого? Лишние деньги, что ль, помешают?

Правда, в первый же вечер, она поняла, почему тут с подавальщицами затык случался.

Как темнело, к пустырю съезжались длинные приземистые авто с чёрными стёклами. Маша их боялась. Они будто прикидывались слепыми, но всё время на неё смотрели, словно оценивали.

И люди в этих авто сидели такие же.

Они всё время были в тёмных очках, даже когда совсем темно. Если заходили в «Лучшие бургеры и хот-доги» и сидели, развалившись, на исцарапанных облезлых диванах, обсуждали что-то своё, страшное — тоже не снимали.