Она отпрыгнула, и у Хуц-Хи-Сати что-то оборвалось, руки похолодели и опустились — он только сейчас при свете дня увидел, какая она стала худая.
Тощая она стала.
Как похудела, после температуры, так и не отъелась.
Он шагнул к ней, подумал, что и чёрт с ним, с засосом этим.
И услышал что она орёт.
— Это моё дело! Я сама решаю, ты понял⁉ Ты кто? Ты меня притащил сюда, ты мне тут песни пел! Да я тебе как прачка нужна была, да чтоб трахать и готовить бесплатно! Что вылупился⁈ Сама сделаю!
Она подскочила к кухонному столику и запустила в него чашкой.
Он даже не закрылся, чашка с каким-то сухим деревянным стуком прилетела ему в лоб.
Дальше он только помнил звон оплеухи и тишину.
Девушку отбросило на стену, она сползла вниз и села, раскинув ноги. Открыв рот, она сидела, держась за опухающую покрасневшую щёку, и обиженными детскими глазами смотрела на Хуц-Ги-Сати.
А тот молча ушёл.
Две недели спустя
Хуц-Гт-Сати плюнул на всё. Ему надо было поговорить с кем-то, кто его поймёт. Кто сможет сказать ему, почему происходит то что происходит, что делать дальше, отчего у него ощущение, что всё катится под откос.
Ему даже снилось недавно, что он снова на том перекрёстке, вот уже жёлтый, красный, он давит на тормоз, но педаль проваливается в пол без всякого сопротивления. Фургон набирает ход, он сейчас влетит на перекрёстке прямо в поток машин. Но город исчезает, индеец всё так же давит на тормоз, фургон несётся всё быстрее прямо к обрыву, о который, ревя, бьётся холодное зимнее море.
Хуц-Ги-Сати его не видит, но знает что оно там.
— Что, сынок, никак не остановишься? — отец сидит на пассажирском сиденье, смотрит прямо перед собой. Голова его медленно поворачивается, и Хуц-Ги-Сати кричит от ужаса.
Он проснулся среди ночи, один, прошлёпал в ванную, долго плескал в лицо холодной водой, тёр шею.
Так до утра и не заснул, ушел затемно в гараж.
Ему повезло — был рейс в Чикаго и Хуц-Ги-Сати вцепился в него мёртвой хваткой. Выторговал у менеджера шесть часов за свой счёт, как-то отбрехался, гнал, наплевав на все ограничения везде, где только было можно.
Пока разгружали фургон, ждал, раскачиваясь на сиденье, ни о чем не думая, ничего не понимая. Подпрыгнул под потолок, когда в водительскую дверь грохнули кулаком.
— Проснись, вот бумаги, давай, освобождай площадку.
Он не глядя сунул бумаги в бардачок, дал по газам. Когда подъезжал к перекрёстку, на котором надо было свернуть к залу собраний Керука, руки вспотели так, что пришлось вытирать. Показалось, что он снова в том своём сне. Он осторожно нажал на тормоз и чуть не застонал от облегчения. Тормоза работали.