Правда, уже неделю с лишним он дома, считай, и не появлялся.

После того, как Машка запустила в него кружкой, а он её чуть не убил.

И за дело, подумал он, набычив лоб.

Сзади засигналили — зелёный загорелся.

Он не спеша прибавил газ, постарался выкинуть воспоминания из головы.

Ни черта не получалось.

Первую неделю он сам себя убеждал, что это у Машки все от того, что она ещё не пришла в себя после больницы.

Что с работой у неё труба — осталась всего одна кафеха, заработок меньше, вот она и психует.

Но от неё стало иначе пахнуть.

И от одежды, и от неё самой.

Пропали запахи моющих средств, мыла, хлорки, или чем там она ещё мыла-драила. Исчезли запахи подгорелого масла и жира, и пятна, которые иногда появлялись, если она была в ночную в той забегаловки, где её разносчицей ставили.

От одежды пахло табачным дымом, тяжёлыми сладкими духами, какой-то… не то пудрой, не то чем-то ещё приторным.

И — таким же тяжёлым мужским потом, какой бывает у возбуждённых мужиков на бабе.

Одышливых жирных потных тварей.

Хуц-Ги-Сати учуял этот запах, и у него сжались кулаки.

Вонь исходила от одежды, которую девушка кинула прямо в их крохотной ванне. Просто, комом на полу.

И это тоже было — другое.

Помешанной на опрятности Машка не была, но всегда оставалась опрятной, там — дома, раньше всегда как выходной, и пылесосила, и полы мыла, и чтобы раковина в разводах от зубной пасты? Никогда.

Одежду могла на кресло что возле кровати стояло скинуть, но всегда складывала. Потом, говорила, отнесу в стирку, что-то устала…

Они перед этим несколько дней не виделись. А тут, он из рейса приехал и решил домой заскочить помыться и перекусить, а она, видать, недавно пришла и завалилась спать.

Он и подошел, наклонился — думал, если не спит, спрошу.

И увидел засосы.

На шее прямо.

Над ключицей.

И — от неё несло этим жирным мужским потом, похотью и сладко-прогорклой косметикой.

Как в дешёвых стрип-клубах, куда он возил коробки с бухлом.

Он помнил что сорвал с неё одеяло.

Она спала голая.

Легла, даже не ополоснувшись.

Вскочила — с размазанной косметикой, которую даже не удосужилась смыть…

И глаза у неё были белые от бешенства.

Он тыкал пальцем в засосы и пытался что-то выговорить, горло перехватило от злобы, а больше от того, что он пытался себя сдержать и не грохнуть её прямо здесь, на месте.

Потому что в красках видел, как отвешивает ей оплеуху, её голова дёргается, перепачканная косметикой рожа перекашивается.

Как она летит на пол, а он пинает её тяжёлым ботинком в живот. Потом, в голову.

Так, чтоб точно попасть в челюсть.

Сломать хлебальник.