Из темного стекла на меня смотрела женщина с бледным, заострившимся лицом. Никаких следов недавней истерики мужа, никаких признаков ночной страсти. Только холодная, застывшая неподвижность во взгляде.
«Ты дура, Марина, — сказала я своему отражению без злобы, с констатацией факта. — Круглая, наивная дура. Тебя продал муж за карточные долги, а ты бросилась в объятия к тому, кто согласовал эту сделку по телефону».
Я открыла шкаф, достала дорожную сумку и начала методично, вещь за вещью, собирать самое необходимое: два свитера, плотные брюки, сменную обувь, зарядные устройства, косметичку и папку с личными документами — паспорт, диплом, выписку из ЕГРН на родительскую квартиру на Ломоносовском, медицинские полисы. Я не брала ничего, что было куплено на деньги отеля или подарено Олегом за последние пять лет.
Съемная квартира на третьем этаже кирпичной девятиэтажки на Песчаной улице пахла старым паркетным лаком, пыльными шторами и чужой, давно выветрившейся жизнью.
Здесь не было дизайнерской мебели «Берега», не было панорамных окон с видом на вековые сосны и тяжелых дубовых дверей. Узкая кухня с гудящим советским холодильником «Зил», скрипучий диван, обитый выцветшим коричневым велюром, и серый свет осенней Москвы, пробивающийся сквозь голые ветви тополей.
Шел четырнадцатый день с момента, когда на КПП отеля перестал работать мой пропуск.
Я стояла у кухонного стола, прижимая к правому предплечью марлевый компресс с левомеколем. Рана затягивалась, но кожа вокруг шрама была багровой, стянутой, от любого резкого движения пальцев ключицу простреливало тупой, ноющей болью. На подоконнике остывала кружка растворимого цикория — кофе закончился еще вчера утром, а спускаться в магазин под моросящий дождь не было ни сил, ни желания.
Свобода не принесла облегчения.
Не было никакого сладкого чувства победы или освобождения от оков. Была лишь вязкая, выматывающая бытовая неопределенность. Мои личные банковские карты оставались заблокированы в рамках обеспечительных мер по заявлению нотариуса Потаповой. Наличных денег, которые Наталья Сафронова выдала мне под расписку из адвокатской кассы, оставалось около сорока тысяч рублей. Каждый поход в аптеку или продуктовый супермаркет на углу превращался в упражнение на выживание: капюшон на лоб, взгляд в асфальт, проверка зеркал припаркованных машин — не дежурит ли во дворе темный тонированный седан.
В коридоре провернулся ключ в английском замке.
Я вздрогнула, рука инстинктивно легла на рукоять кухонного ножа, лежавшего на разделочной доске.
— Марина Сергеевна, это я, — раздался из прихожей спокойный, слегка простуженный голос Сафроновой.