— Надеюсь, он передумал. Я думал даже попросить тебя поговорить с ним, но… как ты это сделаешь, сестрица? — мягко спросил Цао, уже зная, что получил желаемый эффект. — Он, похоже, совершенно не слушает тебя… Но что будет с бедняжкой-принцессой Ицзюнь? — Он намеренно оставил фразу недосказанной, давая волю её воображению, потом вежливо распрощался.

Цао Цзюньмин был теперь уверен, что сестра, случись что, подтвердит, что он отговаривал Шэня, а сама попытается любой ценой предотвратить покушение.

Он был не первым мужчиной, грубо ошибавшимся в своих расчётах управлять женщиной.

Линьсинь осталась сидеть, но уже не смотрела на луну. Перед её внутренним взором предстал образ Панжуня, который совсем забыл о ней, увлекшись возможностью породниться с императорской семьёй. Она вспомнила последние дни: холодность в его глазах, отстраненность в разговорах. Она всегда мечтала о любви, а получила лишь разочарование и обиду. Сердце сжалось от боли.

Но чтобы не испытывать боли — нужно не любить. Это Линьсинь уже понимала, и все эти дни пыталась отстранить от себя образ любимого. Получалось плохо, но иногда ей удавалось на несколько минут отрешиться от своей беды, мысли её почти бездумно скользили по кромке леса, по полной луне, проступившей сквозь облака. Боль в эти минуты стихала, она была способна думать и рассуждать здраво. В эти редкие моменты дыхание выравнивалось, плечи расслаблялись, а сдавленность в груди отступала. Шорох листьев под лёгким ветерком, далекое уханье совы, мерцание звёзд — всё это сливалось в тихую, убаюкивающую мелодию, где не было места горечи утраты. Если бы эта тишина и забвение могли заполнить пустоту, оставленную Панжунем… Но, стоило ей закрыть глаза, его образ вновь возникал, напоминая о том, что истинный покой недостижим, пока сердце помнит.

Однако, даже в этом отчаянии что-то менялось. Короткие минуты забвения становились длиннее, превращаясь в убежище, где она могла перевести дух. Это был покой не забвения, а смирения, обретаемый не в отсутствии чувств, а в их принятии. И пусть он был далёк от безмятежности, он всё же давал силы двигаться дальше, шаг за шагом пробираясь сквозь туманную пелену скорби.

Сейчас под ледяной осенней луной мысли Линьсинь текли спокойно. Действительно ли Панжунь задумал убить Ханя Чжэньшаня? Цель этих замыслов была понятна: освободиться от соперника, в которого влюблена его новая невеста, принцесса Ицзюнь. Убив его, он надеется жениться на Ицзюнь.

Но зачем братец напел ей всё это в уши? Ведь ему смерть Ханя тоже выгодна: Шэнь Гоцинь-то без памяти влюблена в Ханя, и не согласится выйти за Цао, пока надеется покорить Ханя Чжэньшаня. Обычная трусость и осторожность? Братец Цао вообще-то всегда был любителем загребать жар чужими руками, подставляя других под удар, оставаясь в тени. Какую роль он уготовал ей при этой ночной встрече при луне? Он ждёт, что она кинется отговаривать Шэня? Предупредит принцессу или Шэнь Гоцинь? Зачем?