— Вы ей что-нибудь сказали на это?

— Я попытался объяснить ей, что его величество император безутешно скорбит по сыну, более того, его печаль умножилась тяжёлой болезнью принца Чуня, империя шатается, погиб род Чжао, охрана границ под угрозой. В таких условиях ждать от императора беспокойства по поводу женских огорчений было бы неразумно. Что до императрицы, она тоже оплакивает старшего внука и весьма обеспокоена здоровьем младшего. Однако…

— Однако?

— Однако мне кажется, что я выбрал неверный тон, ибо мои слова не успокоили принцессу, а лишь усугубили её печаль… Больше же всего её расстраивало, что теперь весь двор знает её тайну и она обречена на одиночество… Тут, я полагаю, она была неправа. Люди суетны, алчны и честолюбивы. Многие за право стать зятем императора женятся даже на демоне.

— И вы ей это сказали?

— Нет, конечно, — усмехнулся монах, — Говорить так было бы слишком жестоко с моей стороны.

— Но вы же понимали, что очень нравились принцессе Ли Ицзюнь…

Хань довольно равнодушно кивнул.

— Да, я, конечно, понимал это. Но что мне было делать? С того дня, как я попал во дворец с учителем Сяо, моей уединенной жизни пришёл конец, но поймите и меня, я — даосский монах, мне нет дела до мирской суеты и женских чувств.

— А вы сами знали, что принцесса скрывает гримом недостатки внешности?

Хань усмехнулся.

— Я замечал её хромоту и косоглазие, но особого внимания на это не обращал. Что мне за дело?

— Но вы же должны понимать, если принцесса сочла, что императрица, её бабушка, и император, её отец, пренебрегли её чувствами, это может иметь далеко идущие последствия. А уж позор на глазах всего двора…

— Я говорил ей, что истинная красота — внутри, что важнее всего — чистота помыслов, мудрость и доброта. Однако, как я уже сказал, мои попытки успокоить её оказались безуспешными. Возможно, ей следовало бы поговорить с кем-то, кто более компетентен в вопросах дворцового этикета. Я лишь монах, чьи знания ограничены духовными практиками.

— Но вы же могли бы дать ей совет, — настаивал Ли. — Повлиять на неё. Принцессы всегда ценили мудрость монахов. Ваше слово могло оказать большее влияние, чем все дворцовые советники. Боль принцессы была слишком глубока. Она искала понимания, которого, возможно, не могла найти ни у кого из присутствующих.

— А что я должен был ей сказать? — мягко спросил Хань Чжэньшань, поставив Ли Лунчжэня в тупик.

Ли Лунчжэнь понимал, что именно принцесса хотела услышать от этого человека. Он должен был сказать, что считает её очень красивой, не хромой и очень любит. И даже, что мечтает на ней жениться.