И что теперь делать, куда идти, кого искать? Следы убийцы Шэнь Гоцинь уже затерялись в лабиринте улиц, и только безумец пойдет разыскивать их, рискуя сам погибнуть. Тут гораздо умнее и проще спрятаться, затаиться до тех пор, пока убийцу не поймают. При таком раскладе даже домой возвращаться опасно, опасно и на службе появляться.…

Однако не менее опасно оставаться здесь. Надо бежать…

Цао Цзюньмин и Шэнь Панжунь столкнулись лбами возле Приказа придворного этикета у квартала Шаньхэ. Равный испуг в глазах обоих показал, что оба одинаково осознают опасность. Квартал, примыкающий к дворцовой стене, был нашпигован охраной, но стража, несмотря на свою многочисленность, казалась Цао и Шэню бессильной перед лицом неуловимого убийцы-призрака, сотканного из ночной тьмы и городского страха.

Сейчас никто из них даже не вспомнил о напряжённости в их отношениях: всё потеряло смысл. Шэнь Гоцинь была мертва, и расторгнуть с ней помолвку Цао уже не мог. Панжуня же не заботил больше Хань Чжэньшань, и ему было глубоко плевать на брак с принцессой. Обоих равно волновала собственная шкура и опасность от мстителя, сына Вэня.

Цао Цзюньмин видел, как побледнело лицо Панжуня, чья дерзость обычно граничила с безрассудством. Теперь же в его глазах отражались те же тени. И запах… этот странный запах шёл от него?

— Сын Вэня… — прошептал Цао, не услышав собственного голоса.

Шэнь Панжунь кивнул, поняв без слов. Да, одно дело — слухи, другое — ощущать ледяное дыхание убийцы на затылке, когда стоишь в самом сердце столицы, под стенами, охраняемыми сотней стальных клинков.

Они молча переглянулись, два человека, ставшие товарищами по несчастью. Любой шорох казался им предвестником неминуемой гибели. Единственным спасением могло стать лишь бегство, но куда — в лабиринте улиц, освещенных лишь светом фонарей, где каждый угол мог таить смертельную опасность?

— Бежать. Нужно бежать, — произнес Шэнь, и его голос звучал глухо и надломлено. Цао Цзюньмин решительно кивнул. Перед лицом такой опасности все прежние обиды и расчеты казались бессмысленными, даже смешными. Оставалось лишь одно — выжить.

Тут оба вздрогнули. Откуда-то со стороны дворца донеслась печальная мелодия флейты. Небо над Чанъанью потемнело, словно кто-то опрокинул в небе тушечницу. Улицы квартала Шаньхэ, еще недавно наполненные гомоном торговцев и смехом детей, опустели. Люди спешили укрыться в домах, заколачивая ставни и зажигая свечи. Ветер, набирая силу, гнул к земле вековые деревья в императорских садах, ломал ветви и срывал листья. Первые тяжелые капли дождя забарабанили по черепичным крышам, словно барабанная дробь, отсчитывающая последние мгновения спокойствия. Затем хлынул настоящий ливень, сметая пыль с мостовой и наполняя воздух запахом мокрой земли…