Тик-так. Тик-так. Стрелки ползли по циферблату, отмеряя время, которого у меня было одновременно и много, и в обрез. И тут я поймал себя на мысли, которая уже несколько дней ворочалась где-то на задворках сознания, но каждый раз ускользала, стоило к ней присмотреться.
Где трупы?
Я обшарил уже приличный кусок района, и кроме той мумии с которой снял одежду, не встретил даже намёка на человеческие останки. Ни скелетов, ни обгоревших тел, ни костей.
Ничего.
Вообще ничего.
Это было неправильно. Ядерный удар, каким бы он ни был, не испаряет людей бесследно. Должны были остаться хотя бы следы. Кости. Пепел. Тени на стенах, в конце концов. В Хиросиме от людей оставались силуэты. Здесь — ни одного.
Я поставил кружку на пол и уставился на огонь, пытаясь выстроить логическую цепочку. Взрыв. Высокая температура. Возможно, эпицентр был далеко, сюда долетела только ударная волна и радиация. Тогда тела должны были лежать там, где их настигла смерть. В постелях. На рабочих местах. На улицах.
Но их нет.
Может выжившие, которые пришли позже, убрали, закопали?
Радиация, холод, голод — а они находят силы хоронить мертвецов? — Нет. Люди в таком аду думают в первую очередь о себе.
А может дикари? Ну а что, они приходят сюда за хламом. За капотами, покрышками, ржавыми баками. А что, если это они сейчас собирают железо, потому что останки людей уже унесли?
Я вспомнил их лица. Пустые, безжизненные глаза. Механические, плавные движения. Они не казались злыми или жестокими. Они вообще не казались живыми в привычном смысле. Они просто выполняли функцию, словно чистильщики, или падальщики.
Я поёжился, хотя костёр горел жарко. Мысль казалась безумной, но ничего другого в голову не приходило.
Я уже проваливался в дрёму, когда в сознании прорезался какой-то звук. Не тот, к которому я привык за эти дни. Не вой ветра, не скрип снега, не треск дров в костре.
Что-то другое. Низкое, нарастающее, вибрирующее.
Сначала я подумал — уши. Радиация, недоедание, бессонница — мало ли отчего может зашуметь в голове. Но звук не уходил, не таял, а становился чётче, ровнее. В нём появился ритм, пульсация, которую я не мог не узнать.
Вертолёт.
Я сел на матрасе, не веря своим ушам. Часы на столе тикали равнодушно, а звук рос, заполнял собой тесную комнатку, пробивался сквозь бетон и снег. Рокот лопастей, ровный гул двигателя — я слышал это тысячу раз в той, другой жизни. И здесь, в этом мёртвом, выстуженном аду, этот звук казался невозможным чудом.
Я вскочил. Унты натянул даже не затянув ремешки. Схватил на бегу зажигалку и нож, механически сунул в карманы. Вылетел из комнатки, взлетел по лестнице, едва не поскользнувшись на обледенелых ступенях.