В палатке, после слов капитана, стало максимально тихо. Они не просто хотели завоевать. Они хотели переплавить, использовать самое святое — женщин, матерей — как расходный материал для своего «совершенного» будущего. И станица была для них не целью, а ресурсом. Единственным в этом мире ресурсом, который мог дать им то, чего им не хватало: «цивилизованных» матерей для их безумного проекта.
Я смотрел на его спокойное, уверенное лицо и понимал, что никакие доводы о жестокости, о бессмысленности кровопролития здесь не сработают. Он уже все взвесил, всё просчитал. Для него это был вопрос эффективности, целесообразности. И станица, с её женщинами, была самым эффективным решением этой задачи. Впервые за весь этот абсурдный разговор я почувствовал ненависть к этому холеному немцу. И он, глядя мне в глаза в этот момент, уловил перемену в моём настроении.
Я долго молчал. Потом мозг, отчаянно ища хоть какую-то логическую нестыковку в этом кошмарном плане, нащупал слабое место.
— У вас же есть связи, — начал я медленно. — Контакты с другими анклавами. Евреи, к примеру. У них тоже есть женщины. Цивилизованные, по-своему. Или арабы те же — они ведь тоже не местные дикари. Почему не они?
Капитан Вебер усмехнулся с откровенной брезгливостью.
— Вы предлагаете мне, немецкому офицеру, носителю чистой крови, зачать ребенка от еврейки? Или от арабки? — Его голос через переводчика звучал резко. — Это не просто смешно. Это противоречит всем принципам.
Я сделал вид, что просто не понимаю.
— Вы же сами сказали — вам нужны цивилизованные женщины, способные воспитать. Они подходят под это описание. Или ваша теория не столь… всеобъемлюща?
Капитан посмотрел на меня с холодной, безжалостной серьезностью. Он отложил сигару, и его пальцы снова сложились в домик.
— Во-первых, они не подходят. Ни генетически, ни культурно. Это другой тип человека. Воспринимайте это как иной биологический вид. Нам такое потомство не нужно.
Он сделал паузу и продолжил уже более размеренно, с ледяным спокойствием:
— Во-вторых, вы переоцениваете их доступность и качество. Да, есть анклавы, есть даже целый еврейский городок. Но среди тех женщин… значительная часть безъязыкие.
Я нахмурился, вспоминая Росицу, и уточнил, сделав вид что не понял.
— Безъязыкие? В каком смысле?
— В самом прямом, — ответил он, и в его глазах не было ни тени сожаления, лишь констатация факта. — У многих из них язык… удален. Вырезан. Обычная практика в тех местах для укрощения строптивых или в рамках их местных суеверий. Они немы. Буквально. А остальные… — он презрительно сморщился, — безъязыки в ином смысле. У них нет «языка». Языка Гёте, Шиллера, языка философии и высокой поэзии. Их речь — это жаргон базара и гетто, смесь наречий. Они не могут передать ничего, кроме примитивных понятий. Какую культуру, какие ценности передаст такая мать? Или та, чей язык способен лишь на подсчет монет и торговый торг? Она не сможет спеть ребенку колыбельную на правильном языке, не прочтет ему сказку братьев Гримм в оригинале, не объяснит принципы долга и чести в понятных, чистых терминах. Она родит сироту даже при живом отце. А нам нужна преемственность. Цепь, звено в звено. От отца — кровь и дух, от матери — язык, культура, уют. Ваши женщины, при всей их… отсталости, — он почти что раздраженно махнул рукой, — все же говорят на человеческом языке. У них есть представление о мире, который хоть как-то соотносится с нашим. Они — пригодный материал.