— А если мне не удастся выведать что-нибудь за это время? Даже те, кто уже давно ходит в личных рабах конунга, знать не знают о его предстоящих передвижениях. Из полезного сказали лишь, что Тисуль превратили в резервацию двадцать первого декабря, — то есть около шести недель назад. За это время конунг дважды покидал поселок на несколько дней. Один раз брал с собой гитаристку и певца и возил их к другому волчаре. Вот и все, что я знаю.
— Стоп! — опешил я. — Это ведь то, что нам нужно!
— Да, но это уже было , котик. А нам нужно узнать, что будет!
— Ты слишком много на себя берешь, Леся. Успокойся, время еще есть, работай дальше, узнай, куда ездили или хотя бы сколько времени заняла дорога. Плюс что за люмпус, как себя вел.
— Хорошо, мой командир, — усмехнулась она и добавила: — Будто я сама не догадалась. Просто пока возможности не было. Ой, похоже, за мной идут. Ладно, мне пора! Спокойной ночи, котик! Целую крепко в носик!
Утро началось с уже привычного стука в окна. Улыбчивая рожа Димона исчезла из-за стекла лишь после того, как староста убедился, что я встал на ноги и не собираюсь снова ложиться в постель.
Умывшись и перекусив опостылевшей мутной водицей, я оделся и направился к дому нашего бессменного лидера.
По дороге почувствовал неладное — народ выглядел несчастнее, чем обычно. Да, беззаботно радовались тут раньше только успешные лизоблюды. Да, вчера многих сломили «смотрины» и кровавое шоу, устроенное конунгом. Но все же складывалось впечатление, что случилось что-то еще. Что-то, о чем я не знаю. Что-то, отчего несчастные плачут.
Я насчитал пятерых человек, не скрывающих слез, — четыре женщины и один ребенок. Как бы ни пытались они сдерживаться, — у них не выходило. Тихо, почти беззвучно вздрагивая и вытирая слезы, они стояли в окружении односельчан, пытавшихся их утешить.
Приметил еще четырех женщин с красными глазами и опухшими веками — видимо, рыдали всю ночь и лишь недавно успокоились. Отчего-то я был уверен: если вглядываться в каждого жителя квартала, заплаканных людей наберется еще немало.
Подходя к дому старосты, увидел Оксану. Женщина не плакала. Она стояла как вкопанная, глядя на мир совершенно стеклянными глазами. Холодная равнодушная маска, сковавшая лицо, была последним оплотом, защищающим от творящейся вокруг грязи.
— Доброе утро, — поздоровался я.
Оксана вздрогнула и нерешительно обернулась. В ее глазах вспыхнула слабая искра жизни, но тут же погасла.
— Не очень-то оно доброе, — тихо отозвалась женщина.
— Можете рассказать, что случилось? — осторожно спросил я.