— Они что, и стариков едят? — удивился я.
— А чего б не есть? — хмыкнул Дмитрий. — Только, насколько я слышал, их перерабатывают. А из тех, кто помоложе и сытнее, — стейк делают. Ну или что-то в этом роде, — он выдохнул и мотнул головой. — Ладно, не будем об этом. Вы же не собираетесь пойти на корм великим господам? — мы отрицательно замотали головами. — Вот и славно.
— Ах да, чуть не забыл сказать самое важное, — встав из-за стола, произнес Дмитрий. — Беременные освобождаются от всех видов работ и вдобавок к обычным пищевым пилюлям раз в два дня получают вкусовые пищевые пилюли. Ну и сам объем выдаваемого им провианта, естественно, увеличивается. Не говоря уже о том, что с большой долей вероятности, примерно в девяносто пять процентов, как говорил великий господин Варрог, беременную никому не продадут.
— Но пять процентов все-таки остается? — удивилась Леся.
— За хорошие деньги все продается, — отмахнулся староста. — И вот еще, гляньте, — он указал фонариком на прибитый к стене у самой двери лист. — Чтоб не забывали, — пояснил он. Я коротко пробежался глазами по списку. Чей-то корявый почерк вывел на нем все озвученные ранее Дмитрием местные постулаты, правда, вместо слов «мужчина» и «женщина» неизвестный писарь использовал оскорбительные «самец» и «самка».
Староста пожелал нам спокойной ночи и вышел на улицу. Мы остались с Лесей одни в холодном темном доме. Хорошо хоть метрах в пятнадцати за окном в гигантском горшке рос Святящийся клык, который немного разгонял тьму в нашем новом жилище.
Я хотел запереть дверь, но понял, что замки отсутствуют.
— Ну а что ты хотел, котик? Мы теперь рабы с весьма туманными перспективами. Но… — она замялась и протяжно выдохнула.
— Говори, — как можно мягче произнес я, подойдя к девушке.
— Кажется, здесь не все так плохо, как мы думали…
— Еда, занятость, безопасность, стимуляция духовного и физического роста, а также выверенная демографическая политика? — мелькнула мысль, что я научился жить, сохраняя внешнее спокойствие и ровный голос.
— Вот-вот, — закивала Леся. — Именно об этом и говорю. Представь, котик, почти шесть тысяч человек! Да это самое большое поселение из всех, что я встречала после начала вторжения! В лагере Натусиного папки и то меньше тысячи! А условия там гораздо хуже, чем здесь.
— По словам этого напыщенного индюка, — подчеркнул я и ободряюще хлопнул девушку по плечу. — Что тебя беспокоит? Неужели думаешь, что жизнь скота на ферме не так уж и плоха?
— Ну… — замялась Леся.
— Делай что говорят, и если повезет — тебя не съедят, — хмыкнул я. На сей раз пришлось все-таки прикусить губу. Физическая боль помогала держать себя в руках. — Это не жизнь, а существование. Мы достойны большего. Но за это большее нужно бороться.