— Пять минут, — сообщила старшая пионервожатая и закрыла дверь в комнату, чтобы дать пионерам спокойно переодеться.

В палате сидели ребята из моего отряда, кто-то в трусах, кто-то уже переодевшись. На мое появление никто не обратил внимания, а я получил возможность оглядеться. Стены были побелены, на окнах висели простенькие шторки. У каждой стены стояло по десять кроватей, со всей тщательностью заправленных, между ними тумбочки, покрашенные в кирпичный цвет. По одной тумбочке на двоих. Жизненного пространства, конечно, минимум. Но всем хватало.

Найти свою кровать не составило труда, она была единственной свободной и располагалась у двери. Учитывая, что самые козырные места всегда располагались у стенки и у окна, получалось так, что мне никто не дал выбора при заселении.

Я бросил на кровать костюм, присел, почувствовав, как скрипнула пружина под ватным матрасом. Белое постельное белье дышало свежестью. Соседом по кровати, с которым я делил тумбочку, оказался Шмель. Он давно переоделся (все-таки из столовой-то первым ретировался) и встречал меня с широкой улыбкой.

— Вот это ты красавец, Миха! — рапортовал он.

Свои должны друг дружке помогать! — пожал я плечами.

Я нагнулся к тумбочке, чтобы сунуть в нее галстук. Выдвинул верхний ящик, обнаружил там мыло в мыльнице, зубные щетки и пасту. Нагнулся ниже, открыл дверцу и заглянул в отделения внизу. Одно из них моё, другое Шмеля, оставалось понять кому какое. Но тут Шмель пришел на помощь — в одном из отделений лежал апельсин, и пацан, кивнув на него, предложил:

— Угощайся! Апельсин бушь?

— Не, — буднично ответил я, сунул галстук в свое отделение, стянул брюки, и принялся расстегивать рубашку.

Раздевшись, я достал костюм и принялся его натягивать. Димка цокнул языком.

— Козырный у тебя, по ходу, папа! Адидас — это класс!

Я ничего не ответил, а накинул сверху олимпийку, которая оказалась немного великоватой по размеру. Идти в ней на улицу жарковато, но захотелось понять, как она на мне сидит. Ребята уже начали идти к выходу, не успев заценить мой спортивный прикид. Шмель тоже решил не отставать, но, приметив, что олимпийка висит на мне мешком и я ее собираюсь снимать, остановился:

— Мих, дай погонять?

— Да ты запаришься. Щас солнце выше встанет и припечет.

— С ума сошёл? Ваще пофигу! Дай, а?

Я пожал плечами и протянул Шмелю олимпийку. Хочет париться, его дело. Тот засиял и, тотчас ее надев, вышел. Мне осталось обуться и отправиться следом. Минуты, отведенные Тамарой, таяли. Носки я с собой не прихватил, поэтому решил заглянуть в тумбочку, где, вроде бы, их мельком видел. Ну, не натирать же мозоли на босу ногу.