Пауза.
– Фотографией увлекаетесь?
– Нет.
Снова пауза.
– Пишете? Рассказы, заметки…
– Нет.
– Стихи?
Вот он, этот цыганский хор. Цыганка – Джемс Жабицкий, цыган – я
– Сейчас уже нет.
– А когда?
– В детстве сочинял какую-то бестолочь… Но мама очень гордилась.
– Ну-ну, – заинтересовался Калатозов, – прочтите.
– Да не стоит…
– Прочтите, прочтите.
И я прочел:
Во мгле печальной на горе стоит Чапаев бледный. Погиб Чапаев в той реке, погиб он, незабвенный. Врагу за это отомщу и силу нашу покажу, И выскочат из Троя четыреста героев.
– Трой – это троянский конь, – объяснил я. – Мне тогда мамина подруга Аллочка про него рассказала.
«Господи, что я несу!»
– М-да… – Калатозов тяжело вздохнул. – А Чапаева Бабочкин сыграл неплохо…
Пауза.
– Вы сказали, любите музыку… – наконец спросил Калатозов. – Сами музицируете?
– Немного.
– На фортепьяно?
– На барабане.
Пауза затянулась. Всемирно известный режиссер сложил руки на груди и задумался, а я с тоской смотрел по сторонам. В этой комнате мне все было знакомо: и фотография, где Ка-
латозов снят с Чаплиным (во время войны Михаил Константинович был представителем Экспортфильма в США). И тахта, покрытая шотландским пледом, и картина над тахтой – красивая молодая женщина в кресле. Женщина с картины смотрела на меня с сочувствием. Я легонько подмигнул ей: не переживай, родная. Я все понял, сейчас уйду.
– Иностранный язык знаете? – наконец придумал еще один вопрос Калатозов.
– Нет.
– Вы молодой. Надо выучить.
Я встал.
– Обязательно выучу. Я пойду, Михаил Константинович. Извините. Спасибо.
Калатозов тоже поднялся.
– Я провожу.
Он вышел со мной на лестничную площадку и нажал кнопку вызова. Загудел лифт и, не доехав до нас, остановился – перехватили.
– Парфеноны и Колизеи стоят тысячелетия. А кино что – целлулоид, пленка. Зыбкий материал. – Калатозов вздохнул.
– Ой, Михаил Константинович, – вспомнил я, – извините, я у вас на столе папку оставил!..
…Через десять минут Калатозов внимательно изучал содержимое папки, а я в кресле напротив напряженно ждал приговора.
Последние дни я, готовясь к визиту, с утра до вечера рисовал жанровые картинки и сделал, как мне казалось, забавную раскадровку чеховского «Хамелеона».
Досмотрев, Калатозов закрыл папку, откинулся в кресле, сложил руки на груди и задумался.
«Не понравилось», – понял я и стал непослушными от перенапряжения пальцами завязывать тесемки на папке. Тесемки не поддавались.
– Дайте мне, – Калатозов отобрал у меня папку и сделал аккуратные бантики. – Это вы сдайте в 412-ю комнату на «Мосфильме». Узнайте, что там еще надо. На экзамене я вас спрошу, почему вы хотите стать режиссером. Ответите, как сегодня мне. Маме привет.