«Максимку» вытащили из обширного сарая, набитого сеном, отряхнули от соломы и водрузили на повозку тупым рылом назад, укутав попоной.

Ну вот у нас и первая тачанка.

— Нахрена им столько сена? — спросил после выезда за околицу один из дружинников.

— Коров годуваты, — тут же объяснил Сидор. — Червона порода, цилый рик у стойли, сина не напасешься.

— Да где ж они его столько берут?

— А, ты ж не тутошний, дывись!

Лютый повел рукой в сторону, где блестела гладь запруды.

— Ци запруды воны всим миром робилы, луги заливають навколо, сино косять, яблуни вирощують, груши, сливы, вишни, персики та абрикосы.

Действительно, колония утопала в садах — в Гуляй-Поле такого размаха не было.

«Максим» произвел оглушительное впечатление, особенно когда его по моей указке продемонстрировали «ученикам» пулеметной школы. Но один пулемет — это не о чем, рулить будут бронепоезда и кавалерийские рейды.

— У тебя нет столяра-краснодеревщика? — в коридоре я цапнул путейца за рукав. — И маляра хорошего.

— Тебе покрасить чего или вывеску намалевать? — совсем не удивился путеец.

— Скорее, вывеску.

— Так Лютого зови, он знатно малевать умеет! А столяров тебе лучше в союзе деревообделочников поискать.

Так я и поступил. Задача, поставленная двум пролетариям, заставила одного крякнуть, другого хекнуть и дружно зачесать в затылке. Но быстренько посовещавшись, столяр отправился выполнять, а Сидор Лютый задержался в дверях:

— Дывный ты став писля каторги, якесь иньшый…

— Это как?

— Ну, говориш дывно.

— Так это меня в Бутырской тюрьме научили — чем чище и правильней говоришь, тем больше тебе веры. Только господских словечек не надо, они отпугивают.

Сидор хмыкнул и ушел.

А мне приволокли ворох телеграмм, из которых следовало, что вокруг нас одни начальники. Совет в Екатеринославе желал одного, земство в Александровске другого, Общественный комитет из Екатеринослава третьего и все это, в свою очередь, противоречило указаниям загадочных Юзагенквара и Начвосо, а также льющимся с самого верха распоряжениям Временного правительства и Петросовета. Я, конечно, представлял, что в 1917 году творился сущий балаган, но чтобы настолько…

Поэтому поступил по старой максиме «Не торопись исполнять, подожди, пока отменят» и занялся другими делами, форматируя сон по своему разумению.

Среди «дружинников» и примкнувших нашлось несколько убывших с фронта по ранению, в том числе целых два прапорщика и даже один поручик, бывший учитель гимназии. Им я выдал в обучение свое войско, потребовав хотя бы вчерне обтесать за минимально возможное время. А на возражения, что втроем никак не управиться, ответил: