Переплут покачал головой.
— Оно нагрелось, потому что он теперь моей крови.
— Теперь? А раньше… как вообще…
— Ты забрала его силу, точнее не ты, его силу вытянуло перерождение туда и обратно. А ты дала свою, то есть мою, а с нею и самого мальчишку переменила. С кем другим, может, и не вышло бы, но Велесовы дети гибче прочих. Да и сам он не станет гневаться… надеюсь, что не станет. Мальчишка в конечном итоге жив остался, а Велес ставит жизнь выше прочего. Но ты к нему загляни, если получится. Извинись. Поднеси… хотя сложно сказать, что ему поднести. Люди вон зерно волокут, голубей, овец с козами. Хотя это всё так…
— То есть, Змеев не был твоей крови…
— Ну, может, где-то там и был, если сила прижилась. Но кровь эта крепко-крепко спала. А ты вот её то ли разбудила, то ли вовсе поделилась.
— Я?
— Ну не я же… — он вздохнул. — Теперь быть беде…
— Опять пугаешь? — Кая села.
На ней одна лишь рубашка. Чужая причём. Из тонкого полотна.
— Нет. Предупреждаю. Вон, — Переплут указал на окно, забранное узорчатыми решетками. — Дверь тоже заперта. И охрана за ней надёжная.
— Зачем? — Кая потерла ногу ногой. Голые, те выглядели жутковато. Кожа приобрела синеватый оттенок, и серыми лентами на ней проступили вены.
— А чтобы ты, деточка, не сбежала.
— Не понимаю, — она покачала головой. — Я никому не причинила вреда.
— Причинять добро, деточка, тоже нужно с оглядкой… ладно, идём, — ей протянули руку.
— Погоди, — Кая поднялась. — Я не… не одета. И где…
Переплут понял.
— Зверь твой тебе силу отдал, так что несколько деньков он сюда не сунется. А там, глядишь, и очуняет… если ты живой, конечно, останешься.
И Переплут сам схватил Каю за руку, потянул.
Его тропа была широкой, и на ней сидела гончая… как, то, что от неё осталось. Зверь стал меньше раза в два. И похудел так, что ребра выступали, грозя прорвать шкуру. Торчал хребет, запали глаза. Но он слабо вильнул хвостом, радуясь, что Кая здесь.
— Я… я не знала!
Кая упала на колени и обняла гончую, которая радостно ткнулась носом в подмышку и замерла, сопя. Бока её ходили ходуном. И Кая наглаживала их, пытаясь успокоиться.
Переплут смотрел.
— Теперь знаешь. Он же ж твой, а значит, от тебя и кормится. Или вот тебя кормит. Силу собирает, бережет. А ты вон всю вычерпала, до донышка. И свою, и его… и ещё немного, то и с концами сожрала бы.
— Я больше не буду! — сказала она не столько Переплуту, сколько зверю. А тот, вывернувшись, мазнул по щеке языком.
— И правильно. Больше не будь.
— Ты… примешь его? Гордея? — спросила Кая, чувствуя, как под ребрами стучит собачье сердце. Часто-часто, быстро-быстро.