— Хорек первый явился, значит. Вынюхивал, выведывал… скоро сами ясноокие заявятся. Пошлют молодца, чтоб белолиц и румян, с волосом золотым… так что готовься, племянница… хотя… ты вон на старшенького глядела и не румянилась.
— А должна была? — Кая подняла кубок. Наполнили его водой, но всё одно не выходило избавиться от чувства, что в такие серебряные, тяжелые, только отравленное вино и лить.
— Ну… так-то обычно бабы плывут. Яриловичи умеют на них… — Драгомир поглядел на Каю и задумчиво так. — А Святовит и вовсе… говорят, даже супружница Великого князя в его присутствии румянится по-девичьи.
— Дар это, — вздохнула Велислава Изяславовна, кажется, смирившись с тем, что ужин пошёл не по плану. — Семейный. Вслух об этом говорить не принято, но, сколь знаю, при желании Яриловичи солнечным теплом любое сердце растопить способны.
— Семейный, значит… — Звонка потянулась к столу и принюхалась. Тощая рука её вцепилась в краюху хлеба, которая исчезла в складках плаща.
Другого плаща, потому что тот, прежний, изъяли.
Но этот новый от старого не отличался ни видом, ни поношенностью.
— Так что смотри внимательно, пустолайка. А то сведут со двора девку…
— Не сведут, — Кая ответила за себя сама. — И я не девка. А дар их… может, на ком другом и работает, но я ничего такого не ощутила.
Драгомир облизал пальцы.
— Это хорошо. Что ещё хорек сказал?
— Сказал, что ты совсем задурил и даже князя слушать не пожелал, который тебя, упрямца этакого, уговаривал… сказал, что сочувствует мне, одинокой…
— И несчастной, — буркнул Драгомир, отламывая ножку у курицы. — Всеми брошенной и покинутой. Мужа найти не предлагал.
— Намекал, что я ещё молода и хороша собой.
— Надеюсь, ты не восприняла это всерьез?
— Я уже дважды была замужем. С меня хватит, — отрезала Велислава Изяславовна. — Но будет мило, если ты завтра заявишь, что своею волей запрещаешь мне вступать в брак.
— Заявлю. Не вопрос.
— Хорошо. Что до прочего, до твоего похода… все поймут, если ты передумаешь. Князь не даром на женитьбе настаивает.
— Не обсуждается.
— Драгомир!
— Матушка, тут всё просто на самом-то деле. Или мы идём и, если у нас выходит, то все меняется… этот город, эти стены… это не защита, матушка! Это ловушка!
— Тише…
— И быть тихим мне надоело. Думать постоянно о том, как бы не сказать лишнего слова, такого, которое могут услышать, переварать и вынести… кланяться. Знать своё место. Твой хорек не сказал, что они придумали? Людей снова в крепость вгонять. То есть милосердно брать под руку…
— И что в этом дурного?
— Не понимаешь? — Драгомир повернулся к Кае и кивнул на матушку. — Она не понимает. Скажи, племянница. Ты ж там жила… долго жила. Видела всё. Изнутри, так сказать.