— Месяц. — сказал барон: — У нас провизии на два месяца, в лучшем случае. Это без учета беженцев.

Генрих вздрогнул, будто очнувшись от забытья. Он медленно поднял голову, и все увидели его красные, воспаленные глаза. Голос его дрожал, но он заставил себя говорить ровно:

— Провизия? Уже моя очередь, мой лорд?

— Да, — кивнул барон. — Но сначала — вопрос беженцев. Дитрих?

Командир стражи выпрямился: — За последние три дня через ворота прошло более двух тысяч беженцев. Крестьяне из сожженных деревень, жители хуторов, даже несколько мелких торговцев с обозами. Они все идут сюда, к Вардосе. Некоторые с детьми, стариками, везут с собой скот, пожитки.

— Сколько еще идет? — спросил барон.

— Мои дозорные докладывают — еще около тысячи человек на дорогах. Может быть, больше. Они будут здесь к завтрашнему вечеру или послезавтра утром. — Дитрих сжал кулаки. — Через два дня передовые отряды Арнульфа перережут все пути. Кто не успеет дойти до города — окажется в ловушке. Или впускаем их всех сейчас, пока есть время, или…

Он не договорил, но все поняли. Или оставляем их на волю судьбе. Вряд ли солдаты Арнульфа будут намеренно за ними охотиться, но это же люди. Им нужно где-то жить, что-то есть, а армия — прожорливое чудовище. Ну и вседозволенность во время войны… рубанут не потому, что приказали, а из забавы. А уж если молодая женщина в семье есть…

Дейн Кройцманн, глава Большой торговой гильдии, не выдержал. Он ударил ладонью по столу, его лицо покраснело: — Еще тысяча ртов! Вы понимаете, что это значит? Запасов хватит не на два месяца, а на один! На один, господа! А потом что? Будем есть крыс, как в Харденштадте?

Фрау Вебер повернулась к нему, и в ее голосе прозвучала сталь:- Это же наши люди, дейн Арнольд! Это крестьяне, которые кормили нас всю жизнь! Это ремесленники, торговцы! У многих здесь, за этим столом, родственники среди беженцев!

— Это не меняет факта, что кормить их нечем! — огрызнулся Кройцманн.

— Мы не можем их бросить, — тихо сказал Генрих Линденберг, и все замолчали, услышав его голос. Он смотрел в стол, руки его дрожали. — Мы не можем просто… закрыть ворота и оставить людей умирать. Это… это было бы…

Он не договорил, но барон кивнул, тяжело вздохнул, закрыл глаза и потер виски кончиками пальцев.

— Я знаю, Генрих. Верьте мне, я знаю. — пробормотал он.

В этот момент встал отец Бенедикт. Тучный священник поднялся медленно, с достоинством, и все взгляды обратились к нему. Он оглядел собравшихся, сложил руки на животе и заговорил. Голос его был глубоким, спокойным, весомым — голосом человека, привыкшего, что его слушают: — Благородные дейны. Дейна. — отдельно выделил фрау Вебер. Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе.