— Вот и дочиталась, — буркнул стражник, стоявший тут же, не то просто зевака, не то пришедший чтобы за порядком посмотреть. На его кольчуге тускло блестел герб города.

— От учёности одни беды. Девке замуж надо, детей рожать, а не по академиям шастать. Не женское это дело — магию изучать. — закончил он. Впрочем, говорил он не зло, а так, скорее для проформы.

Марта, стоявшая с двумя другими девушками из Академии, сжала кулаки, но промолчала. На её бледном лице застыли следы слёз.

Генрих Линдберг медленно опустился на колени у края могилы. Земля под ним была влажная, холодная — на его штанах сразу проступили тёмные пятна. Он достал из кармана что-то маленькое — Лео разглядел детскую куклу, потёртую, с оторванной рукой и выцветшим платьицем. Кукла была старая, явно хранившаяся много лет.

— Прости меня, доченька, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Прости, что не уберёг. Думал, если в Академию отдам, если с благородными учиться будешь — счастливая станешь. А вышло…

Он разрыдался. Страшно, надрывно, как плачут мужчины, когда уже нет сил сдерживаться. Всё его тело сотрясалось от рыданий. Жена попыталась обнять его, но он оттолкнулся, уронил куклу в могилу. Она упала на крышку гроба с глухим стуком.

— Священника не будет, — произнёс городской могильщик, вытирая нос рукавом. — Велено без обрядов хоронить. Ни ладана, ни святой воды, ни молитв. Давайте закапывать, пока светло. А то к вечеру дождь обещали.

— Подождите! — Марта шагнула вперёд, и подол её платья зашелестел по сухой траве. — Можно… можно я хоть слово скажу? Мы же подруги были… с детства вместе…

Могильщик пожал плечами, сплюнул табачную жвачку: — Говори, коли есть что. Только недолго. Нам ещё яму для висельника рыть.

Марта встала у края могилы, сжимая в руках белый платок с вышитыми инициалами — подарок Алисии на прошлое Рождество.

— Алисия была… она была светом. Настоящим светом в этом мире. Она никогда никого не обижала, всем помогала. Помню, как она целыми ночами сидела со мной, объясняла теорию потоков, когда я ничего не понимала. Как делилась последним куском хлеба, когда у меня денег не было. Как заступалась за слабых перед магистрами. Как смеялась… Господи, как она смеялась! Будто колокольчики звенели…

Голос её дрогнул. Она помолчала, глотая слёзы.

— Церковь говорит, что она теперь в аду. Но я не верю! Не может такая душа в аду быть! Если есть справедливость на небесах, если Древние Боги милосердны — они простят её. Простят и примут. А если нет… если нет, то грош цена такому небу!

— Богохульствуешь, дейна… — пробормотал стражник рядом, но без рвения, так, чтобы сказать что-то.