Пахло ладаном, воском и прохладным камнем; в нишах стен стояли статуи — одни с небесно строгими лицами, другие — грозные, со знаками защиты во вздёрнутых руках. Около церкви уже выстроились в шеренгу послушники — собирали подаяние на приют и ухитрялись ловко различать, где в длинной очереди крестится доброхот, а где жмёт кошелёк. Маленькая старушонка, торопясь, сыпала монеты ладонь подростка:

— Получи, сынок, помолись за мою внучку — чтоб росла крепкой и доброй…

— Слышал, — вполголоса шептал один послушник другому, — что новый серебряный дар из дома Лейхтгаузенов передали для алтаря…

— Ага, и отец Георгий грозится отслужить особый молебен во имя единства королей… — второго тут же одёрнули, и он спрятал улыбку, будто в церкви и шептать можно только о святых.

Лео задержался на ступенях всего на миг, впитывая холод и свет витражей, а потом поспешил свернуть к переулку. Но не успел он шагнуть к воротам Академии, как услышал нарастающий ритм копыт — резкий и угрожающий. По центральной мостовой с грохотом вылетела лакированная тёмно-зелёная карета, по бокам которой висел герб: золотая чаша с лазурным крестом — весь город знал, это кортеж Конрада фон Маршальта, правой руки городского магистрата и главы цеховой управы.

Четверо конных в тяжёлых плащах с мундштуками сопровождали карету. Один из них, высокий всадник в серебряном шлеме, махнул кнутом:

— С дороги! — голос его резанул воздух. Лео инстинктивно отпрыгнул на узкий деревянный настил вдоль фасада лавки, мешок ударился о влажную стену, а каблуки лишь чудом не соскользнули.

Всадники кортежа и карета пронеслись мимо под стук копыт.Брызги от копыт и грязь с мостовой окатили полы куртки Лео и он вполголоса выругался, испытывая досаду. Опять матушке лишняя забота, куртку стирать… а грязным в Академию ходить не след.

— Чтобы тебя пополам стукнуло и раздуло, — выругался старик с обочины вслед карете, но тут же спохватился и перекрестился на статую Архангела, будто боясь накликать беду.

Лео вздохнул и нервно поправил торбу. Здесь, в центре города, все было пропитано чужой властью — здание церкви и особняки вельмож казались неприступными, тяжёлыми, холодными. И даже лёгкий звон колоколов теперь казался не благословением, а невидимой чертой, которую нельзя было переступить простому ученику из ремесленного дома.

Он постоял немного, приводя в порядок себя и свои мысли, и двинулся дальше — к воротам Академии, туда, где начиналась другая, не менее суровая, но уже своя, школьная жизнь.

Кованые, украшенные замысловатыми узорами, с магическими символами, ворота Академии являли собой величественное зрелище. Над ними возвышался старинный герб города и филигранно вырезанные фигуры трёх древних магов, глядящих вдаль с вечно строгим выражением, будто осуждая нерадивых студизиосов.