Маришка та и вовсе души в Ноксе не чаяла и тайком от Клауса подкармливала его «бедняга, совсем худенький, одни глаза остались» — то кусочек мяса ему положит, то рыбки хвостик, так что можно было сказать, что кот устроился в таверне получше чем сам Лео. И кстати уж что-что, а худым Нокс вовсе не был. Разве что, если с самой Маришкой сравнивать.

В «Трёх Башнях» теперь задерживалось всё больше наёмников: в зале было тесно от оружия, пыльных плащей, звона монет и тяжёлых голосов. Среди них выделялся один — коренастый, со шрамом на щеке, плешивый, с густыми нависшими бровями, по прозвищу Бринк Кожан. Он щурился на Лео с самого начала; то плечом как бы невзначай толкнет, то подножку подставит, когда он с полным подносом на кухню возвращается от столов, то зацепится словом, то бросит поддельно-шуточное:

— Ну что, магикус-повар, наколдуешь мне кружку эля потемнее?

А иногда прохаживался и по девушкам: особенно — по Маришке. Мог пройти мимо, бросить:

— Эх, Маришка, руки у тебя такие белые… на ноги бы взглянуть. Давай-ка мы тебе юбчонку-то вздернем, да поглядим! Уж очень народу любопытно, везде ли ты такая гладенькая! — его приятели, все как один наемники — громко хохотали в ответ на его шуточки.

Девушка привычно отмахивалась, иногда нервно хихикала, но однажды подошла позже к Лео и сбивчиво прошептала:

— Смотри, если что — позовешь Вильгельма или самого Клауса, достал уже этот выпивоха!

Лео только кивнул. Он бы и сам заступился, да толку с него, он худой да невысокий, магии в нем даже на Первый Круг нету, что он этому Бринку сделать может?

После работы Лео торопился домой — мимо реки, мимо верфи, мимо булочника, где Сойка, веснушчатая девка что подрабатывала у Отто — раздавала немного хлеба нищим, чтобы благодать снизошла.

Дом встречал сдержанной тишиной, запахом лекарственных трав, тем особым запахом, который царит в помещении если там лежит больной человек. В этот вечер отец лежал на боку, рука его вздулась и чернела у локтя, из-под бинта проступило что-то сукровичное, стоял дурной запах, как будто покойник в доме. Отец дышал тяжело, иногда бредил. Мать сбивала чёлку платком, шептала молитвы под нос, подмешивала лечебные травы в воду, делала примочки, хотя сама знала — от этих компрессов мало толку будет.

Как-то вечером пришёл знахарь. Посмотрел, покрутил голову, буркнул, что рана не чистая и что, если не заплатить целителю — рука совсем сгниет. И ладно бы сгнила одна рука, но горячка нападет и сгорит человек, целиком. А руку в таких случаях отнимать надобно. Нет денег на целителя — он может руку отнять, аккуратно по локтевому суставу, всего-то пять серебряных возьмет, а через месяц уже все заживет.