— Нет, — твёрдо ответил Гульник, с ценой он спорить не стал.
С личными проблемами нужно было разобраться саму, иначе такие, как герр Липке, в следующий раз об него, Фёдора, разве что ноги не вытрут. Ганс одобрительно кивнул, указал гостю на дверь, дождался, когда повозка с ним отправится в обратный путь, взял свечу, и спустился в подвал.
Там, привязанный к крюку в потолке, висел пленник. Руки у него посинели от стягивающих запястья верёвок, ноги едва касались пола. Он был обнажён, всё тело от паха до шеи покрывали кровавые полосы, покрытые коростой. Плетёная нагайка без шлепка лежала рядом, на низенькой скамье.
— Не надо больше бить, — при виде хозяина зашептал он, тяжело дыша, — пожалуйста, у меня больше ничего нет, прошу, не убивайте. Дайте немного времени, я найду, я отдам.
— Хорошо, хорошо, — Ганс похлопал его по щеке, — ты ведь хочешь жить?
— Да, спасибо, я всё сделаю, только пожалейте.
Хозяин дома достал нож, провёл пленнику по горлу, тот затаил дыхание. А потом лезвие скользнуло по верёвке. Тело кулём свалилось вниз, послышался стон, из открывшихся ссадин засочилась кровь.
— Поднимайся, — сказал Ганс, брезгливо глядя на пленника, — для тебя есть работа. Сделаешь — останешься в живых. Йохан, принеси одежду и скажи Марте, пусть нагреет воды.
Глава 13.
Свирский собирал свою киношную команду на железнодорожной станции Пятигорска в полдень. На узкой ветке, отходящей от путей, стоял потрёпанный вагон синего цвета, в нём должны были отправиться в советскую глубинку немецкая звезда немого кино и простой пролетарский парень Трофимов. Муромский, герой которого собирался им помешать, приехал на вокзал заранее, засел в вокзальном буфете с бутылкой вина и оператором.
— Вот что я скажу тебе, юноша, небольшая чарка бодрящего напитка, — решительно заявил артист, когда помощник режиссёра Гриша Розанов попросил его хоть сегодня не напиваться, — нам с товарищем Савельевым не повредит. Имей ввиду, на сухую я сниматься в этом бедламе отказываюсь, я твоего Свирского отлично знаю, он и раньше был туда-сюда, а сейчас ещё и головой ударился. Вон, сцену со мной выдумал, а кто будет оплачивать? Кто, скажи мне, мой, юный друг, бросит хоть один лишний червонец на алтарь музы советского кинематографа? Так что или садись с нами, или иди, не трепи мне последний нерв. Да, Тимофей?
Оператор кивнул, и налил им ещё по стакану. Розанов сжимал кулаки, делал страшное лицо, но двух старых работников искусства этим было не пронять. Ко всему, эта проблема была самой незначительной, поэтому Гриша ей и занялся.