Сердце курвобобра. Эта тварь, которую создала сама природа в минуту дурного настроения. На вид — безобидная зверушка, только уж очень крупная, а нрав, как у взбесившегося ротвейлера. Сердце у него размером с мой кулак, темно-красное, с тремя камерами вместо четырех. Оно все еще бьется. Слабые, очень редкие толчки передаются в мои пальцы. Я кладу его на деревянную дощечку и разрезаю вдоль. Внутри не кровь. Внутри — какая-то тягучая черная смола, которая пахнет горечью и железом. Я выскабливаю ее серебряной ложечкой. Это металл благородный, он не вступает в спор с такой мерзостью, и я добавляю смолу к печени цапли.

Теперь в ступке собралось многое. Печень, глаза, сердечная смола. Я растираю все это в единую массу. Пестик ходит по кругу, медленно и равномерно. Сто восемь раз по солнцу. Сто восемь раз против солнца. Масса темнеет, густеет, начинает тускло поблескивать, став похожа на гудрон. Я подглядываю в книгу, переливая смесь в стеклянную колбу, и ставлю всё на водяную баню. Пусть ждет своего часа.

Сушеная селезенка хтонолося. Это самое ценное в моем наборе. Хтонолося пойди еще возьми. Тварь эта сильная и свирепая. Я беру щепотку порошка, не больше, чем поместится на кончике ножа, и бросаю в ступку. Растираю легко, почти не нажимая. Порошок получается летучим, он поднимается в воздух серебристым облаком, и мне кажется, что в этом облаке я вижу лица тех, кто не вернулся из леса. Тех, кого хтонолось съел давным-давно.

— Да ну, на хер! — я потряс головой, отгоняя жуткое видение. — Глючить уже начинает! Ну да ничего, совсем немного осталось.

Теперь основа в реторте нагрелась до нужной температуры. Алкагест и эфир волчьего корня, наконец, смешались, став единой прозрачной жидкостью, которая мерцает на дне, как расплавленный лунный свет. Я подключаю змеевик, проверяю все соединения. Капля за каплей дистиллят начинает стекать в приемную колбу.

Пока он идет, я занимаюсь последним. Яйцо огненного зимородка. Оно лежит передо мной в гнезде из ваты. Яйцо это размером с голубиное, но цветом оно, как кусочек багрового заката, который кто-то забыл в лаборатории. Оранжевое, с красными прожилками, яйцо излучает тепло даже на расстоянии. Я беру его в руки, и тепло разливается по пальцам, по запястьям, поднимается выше, к груди. Я должен разбить его в самый последний момент. Когда дистиллят будет готов, когда смесь на водяной бане дозреет до нужной кондиции, я разобью яйцо и волью его содержимое в общую чашу. Не раньше и не позже.

— Ну, господи, благослови, — говорю я, водя пальцем по строкам потрепанного раритета, купленного за сумму в половину моей зарплаты.