Музыка замерла. Тишина наступила так резко, как будто у соседа, наконец, замолчал перфоратор. В этой тишине стало слышно, как вода бьется об опоры моста, как кто-то ищет потерянный кроссовок, и как звукорежиссер тихо, но проникновенно материт этот мир. Вокалист, мокрый, красный и счастливый, проорал в микрофон.

— Спасибо, что пришли. Бобруйск, вы лучшие! Я люблю вас!

Толпа ревет от восторга. Кто-то, наконец, находит потерянный кроссовок. Кто-то дерется. Кто-то обнимается с едва знакомым человеком, например, я. Звукорежиссер с лошадиной головой выключает пульт, откидывается на спинку кресла, закрывает глаза и выдает звук облегчения, похожий на и-го-го. Он манал все эти выезды к туземцам. Он слишком хорош для этого.

— К тебе или ко мне? — я жадно куснул девчонку за ушко.

— Ты Вольт, я помню, — внезапно посерьезнела она. — А как меня зовут?

Вот блин, она же называла, а я забыл.

— Тебя зовут принцесса, — выкрутился я. — А еще волшебный цветок, звездочка и просто самая красивая девушка на свете. У меня от тебя так голову сорвало, что я и своего имени не помню. Хочешь, спроси, как меня зовут, и я не отвечу. Потому что я опьянен твоей красотой.

— Уболта-а-ал-на… — растерянно захлопала прелестница длинными ресницами. — Вот ведь чертяка языкастый! Пошли быстрее, йопта, а то у меня сейчас задница задымится. К тебе идем. Ко мне нельзя-на. У меня муж дома. Он, конечно, пьяный в дрова, но все равно это будет как-то неудобно…

Утро я встретил в квартире, слегка напоминавшей поле боя. Свои трусы я нашел на люстре, а остальную одежду собрал на полу. Она была разбросана от лифта до кровати. Голова гудела, ноги подгибались и немного подрагивали. Ниже пупка все налилось приятной тяжестью, зато рассудок был светел, как никогда раньше. Видимо, гормональный фон понизился до рабочих значений, вернув мне пронзительную ясность мыслей. Принцесса и впрямь оказалась с огоньком.

— А, так вот, как тебя зовут, — я смотрел на зеркало, где помадой было написано: «я Инга, ска! А ты хорош!»

Я налил чаю в любимую литровую кружку и вышел на балкон, привычно всматриваясь в жутковатую синеву, привольно раскинувшейся на горизонте. Злобный взгляд впился в меня из лесу, пробирая до самых костей. Нет способа лучше, чтобы проснуться утром. Крепкий чай и созерцание Хтони. Я так каждый день делаю.

— Хуеморген, Вольт! — услышал я недовольный голос гнома. — Ты таки совсем не думаешь о соседях. Твой дэр гросэ либэсбэвайс, ночной, так сказать, марафон, не дал нам спать.

— Прошу прощения, дядя Ганс, — повинился я, не чувствуя, впрочем, ни малейшей вины. — Дело молодое. Сам таким не был, что ли?