— Вольтик, — промурлыкала она. — Пойдем, я тебе ранки обработаю, в рот мне ноги. У мамы зеленка есть. А погуляем мы завтра, йопта. У тебя рубашка порвана.

— Не пойдем мы никуда, — решительно ответил я, с удовлетворением наблюдая, как вытягиваются уши всех баб во дворе, человечьих, снажьих, гоблинских и даже гномьих. Они все высыпали на балконы и слушали затаив дыхание. Некоторые табуретки себе вынесли. Видимо, тут совсем плохо с сериалами.

— К-как не пойдем? — Маринка даже рот приоткрыла в изумлении. — Ты себя чувствуешь плохо, да? Может, тебе в больничку-на…

— Да нет, — пояснил я. — Просто я с малолетками не встречаюсь. Ты ведь знала, что меня тут примут? Знала, по глазам вижу. Тебе нравится такое? Самооценку себе поднимаешь, девочка? Не будет у нас с тобой ничего. Повзрослеешь, обращайся. Может, и случится что-нибудь. А пока, оревуар. Пишите письма мелким почерком.

Я дошел до ворот, сопровождаемый оживленным гулом бабья, которое обсуждало меня через мою же голову, и горячо одобряло унижение зеленой лярвы, которую кто-то, наконец, поставил на место. Я повернулся и помахал рукой.

— Бывайте, ихтиандры! — проорал я, и ихтиандры ответили мне дружным ревом. Я сегодня их герой. Я сделал их день. И только пунцовая от стыда Маринка мышкой метнулась в свой подъезд. Ее эпический женский триумф превратился в не менее эпическое поражение.

Совершенно очумевший, я дошел до блокпоста, разглядывая незнакомую панораму города, в котором когда-то родился и вырос. Это и мой город, и одновременно не мой. Улица 20-летия Октября называлась Чижовским проездом еще до революции. Только тут никакой революции и в помине не было. Вместо нее случилось Восстание пустоцветов, слабых магов, прошедших первую инициацию. Так что какой может быть Октябрь. У нас тут абсолютная монархия, йопта. Кстати, надо начать разговаривать нормально. Терпеть не могу обсценной лексики. Кстати, о лексике. Тут вокруг все надписи на латинице. Вроде понятно, но очень непривычно.

— О, кавалер пришел! — оскалился часовой на мосту, с удовлетворением разглядывая мою побитую харю. Он заорал кому-то невидимому. — Семен! Полторацкий! Четвертной с тебя! Я же говорил, ему там навешают! — Он участливо поинтересовался. — Что, уже домой, паренек? Нагулялся?

— Да вроде того, — ответил я сквозь зубы и двинул дальше, но окрик заставил меня обернуться.

— Тебе там чижовские напрочь жбан отбили? — вежливо спросил милиционер. — Ты чего, так и пойдешь? — в руках он держал пояс с кобурой и немаленьким таким тесаком.

— А, блин, — поморщился я. — Давай сюда.