— И, наконец, четвертое — необходимо инициировать референдум в Крыму по вопросу, в какую республику Союза хотят входить крымчане…

— Почему в Крыму? — немедленно взвился Щербицкий, — зачем в Крыму? Вопрос вхождения Крыма в Украинскую ССР был закрыт в 1954 году — не понимаю, зачем к нему возвращаться.

— В 1954 году, Владимир Васильевич, был грубо нарушен процесс перехода территориального образования из одной республики в другую, — холодным тоном поставил его на место Романов, — теперь надлежит восстановить историческую справедливость.

— И в чем же состояло нарушение, Григорий Васильевич? — не отступал от своего мнения Щербицкий.

— Во-первых, Владимир Васильевич, — начал отвечать Романов, — никто не озаботился выяснить мнение крымчан, согласны ли они сменить свою юрисдикцию.

— Так время-то какое было, — слабо возразил Щербицкий, — тогда никто ни у кого мнений не спрашивал.

— И тем не менее это первое нарушение, но далеко не последнее. Указ о передаче территории подписал Президиум Верховного Совета, хотя не имел на это никакого права. Даже и сессию Верховного Совета не созвали хотя бы ради приличия. Это два. И третье состоит в том, что никаких постановлений по изменению границ России и Украины тогда не последовало… то есть Крым уплыл чисто на бумаге.

— Это уже бюрократия, — попытался парировать аргумент Щербицкий.

— И тем не менее бюрократические процедуры необходимо было соблюсти… вот сейчас мы и исправим ошибки былых времен, спросив у крымчан, где они хотят жить…

— Это вызовет серьезные волнения на Украине, — заметил Щербицкий.

— Мы как-нибудь это переживем, — спокойно ответил Романов, — а лично вам, Владимир Васильевич, я бы посоветовал умерить пыл украинизации на вверенной территории, иначе в Россию захотят перейти и другие регионы, где численность русскоязычного населения много больше половины… как Одесса и Донецк, например…

Щербицкий сделался красным, как сваренный рак, но больше рта не раскрыл до конца заседания.

Вечер трудного дня

Где-то к девяти вечера Романов наконец добрался до своей квартиры, где его ждала супруга Анна Степановна. Она немедленно налила ему тарелку огненно-горячего борща с мозговой косточкой, поставила рядом бутылку Московской и села рядом, подперев рукой щеку.

— Ох, Гришенька, доиграешься ты в конце концов… — сказала она, смахнув набежавшую слезу, — точно доиграешься.

— Поясни, — попросил Романов, — я в конце рабочего дня намеки плохо понимаю.

— Зачем ты затеял эту бузу с перекройкой границ? — перешла она к конкретике, — других забот мало?

— Понимаешь, Аня, — ответил он, махом вылив в горло полстакана Московской, — тут как в хирургии — если запустить лечение огнестрельной раны, например, то в итоге придется удалять руку или ногу, куда там пуля попала… а если и этого не сделать, то далее идет гангрена и гроб с музыкой.