— А разве ты не струсил? Ты говоришь, что спасал своих людей, но я думаю, что спасал ты только собственную шкуру, — процедила графиня, глядя в остекленевшие от гнева глаза капитана.

— Нет.

— А я думаю, да! Поэтому будь благодарен, что я оставила тебя и твоих людей на службе. Знаешь, почему я это сделала? В память об отце. Он писал в письме, что ты можешь принести нам пользу. А знаешь, почему ещё?

Роттер не ответил, но Карцева и не собиралась дожидаться ответа.

— Потому что мне нравится, когда такой, как ты, кланяется мне! Ну-ка, поклонись! Давай, склонись передо мной! — потребовала Эмилия.

Лицо капитана потеряло всякое выражение. Он будто уснул с открытыми глазами — и медленно согнул спину.

— Ниже! — графиня схватила его за затылок и надавила.

Наклонившись к его уху, она прошипела:

— Если я говорю, что хочу отдохнуть, значит, я хочу отдохнуть! Никаких докладов, донесений, новостей и прочего! Ты меня понял?

— Да, госпожа, — глухо проговорил Роттер.

— Молодец, — она разжала пальцы и демонстративно вытерла ладонь об рукав капитана, а затем быстрым шагом направилась прочь.

Когда графиня чуть позже осталась одна и легла в кровать, она долго не могла уснуть. Усталость по-прежнему наполняла её тело и туманила разум, но сон не шёл. Возможно потому, что вихрь эмоций в груди был сильнее.

— Будьте вы все прокляты, — проговорила Эмилия, глядя в потолок. — И ты, Рудольф, и ты, Костя, и даже ты, отец! Особенно ты. Думаешь, ты оставил мне в наследство поместье, деньги и всё остальное? Как бы не так! Ты оставил мне в наследство войну, проблемы и кучу мужланов, которым всё время что-то от меня надо!

Карцева в ярости отпихнула ногами одеяло, схватила подушку и швырнула её в стену.

— Зачем ты вообще ввязался в эту войну? — спросила она, представляя суровое лицо отца. — Вот зачем? Ты подвёл меня! Оставил править родом, а кто сказал, что я этого хочу? Я женщина, и я хочу наслаждаться жизнью, а не тянуть на себе мужские дела! Ты вообще представляешь, как мне тяжело⁈ Каждый второй думает, как залезть мне под юбку, и не видит во мне главу рода. Меня считают безмозглой куклой, меня не уважают, не прислушиваются! — выкрикнула Эмилия, ударив кулаком по постели. — А я вынуждена играть эту роль. Притворяться соблазнительной глупышкой перед равными и жестокой дурой перед подчинёнными! Думаешь, мне это нравится⁈ Старый придурок, вот ты кто! Старый, тупой, алчный придурок!

Из глаз невольно брызнули слёзы. Эмилия обняла оставшуюся подушку и заплакала в неё, как не делала уже много лет.

Сейчас ей было как никогда одиноко, и очень хотелось, чтобы кто-нибудь о ней позаботился.