В допросной камере — неожиданно, раздался громкий смех. Который, из-за искажения голоса до механического звучания, выглядел довольно странно и неприятно.

— Хороший анекдот, не слышал, — произнес дознаватель. — Отличное начало разговора, Николай Александрович. Теперь, прошу вас, расскажите детально, не упуская ни единой мелочи, все подробности вашего путешествия из Москвы, которое привело вас в окрестности города Борзи. Начните, пожалуйста, с момента посадки на поезд «Россия».

— Я не могу комментировать и разглашать детали операции без разрешения руководства, — ответил Никлас запомнившейся фразой из развлекательного фантастического фильма, девять частей которого просмотрел в поезде.

— Ах, то есть это была операция? Это ведь полностью меняет дело! — даже в механических интонациях было слышно заметное удивление.

«Какой же я идиот», — примерно так можно было охарактеризовать поток мыслей Никласа, которые появились оценочным суждением результата сказанной фразы. И даже то, что голова гудела и после сражения в замке Оберхойзера, и после пытки светом и звуком, его никак не оправдывало.

— Операция, значит, — в голосе дознавателя все еще слышалось удивление. — Тогда, прошу вас, расскажите детально и не упуская ни единой мелочи, все подробности вашего путешествия в Борзю, начиная с момента получения приказа и ознакомления с планом операции.

— Я не могу комментировать и разглашать детали операции без разрешения руководства, — снова повторил Никлас, все еще мысленно ругаясь на себя самыми резкими словами.

— Николай Александрович, — в каркающем механическими нотками голоса дознавателя послышалось разочарование. — Мы же с вами понимаем оба, что нет стойких людей, есть лишь недостаточное усердие при проведении допроса. У меня есть разрешение на применение специальных методов, и, если вы не будете говорить, максимум через семьдесят два часа я буду знать вообще все. Даже то, что знать не очень-то и желаю. Понимаете меня?

Никлас промолчал. Он понимал правоту дознавателя. Более того, он отнюдь не был уверен, что продержится даже половину от обещанных семидесяти двух часов. При мысли об этом он чувствовал, как внутренне обмирает — представляя, что впереди ему предстоит самая серьезная проверка устойчивости при применении специальных методов.

«Хотя бы сутки продержаться», — обреченно подумал Никлас с ожесточением отчаяния. Он молчал, дознаватель тоже молчал. Странно. Более того, молчание затягивалось — у Никласа в ушах по-прежнему стоял белый шум, эхо недавней музыки, что вместе с надетым на голову мешком не помогало ориентироваться в происходящем в кабинете. Никлас не слышал и не мог никак понять, что делает дознаватель и чем он сейчас занят. Тот же больше никак себя не проявлял.