— Что? Лицо? Нет, нет. Видишь ли… Помнишь, ты говорил, что видел во сне смерть эрцгерцога Фердинанда?

— Убийство эрцгерцога, убийство. Да, помню, видел. Мне приснилось, что его убили. Кажется, в Сараево.

— Видишь ли… — Papa замялся на пару секунд, потом продолжил:

— Видишь ли… Сегодня… — и вдруг выпалил: — Сегодня в Сараево застрелили эрцгерцога Франца Фердинанда.

— Сегодня? Ну, значит, сегодня, — я даты не помнил. Точно в четырнадцатом году, точно летом, точно не в августе, а вот июнь или июль — нет, не скажу. Учился-то я в двадцать первом веке неплохо, даже хорошо учился, но где был я, а где Первая Мировая. Я же не думал, не гадал, что стану цесаревичем.

— И что мне теперь с этим делать?

— Это вы меня спрашиваете, любезный Papa? Или себя?

— А что тебе ещё снится? — ушёл от ответа Papa.

— Всякое. Часто пустяки. А иногда — особенные сны. Нечасто.

— Особенные?

— Я их так называю. Это… Это вроде кинематографа, будто кто-то мне их показывает.

— Кто-то?

— Как бы я, и как бы не я. Во сне я понимаю, как это получается, но когда просыпаюсь — быстро позабываю.

— Забываю, — поправил меня Papa. — Не «позабываю», а «забываю». Ты не гоголевский Городничий, ты Великий Князь и цесаревич.

— Забываю, — согласился я.

— Так что ты видишь в особенных снах?

— Картины прошлого. Картины будущего.

— Прошлого? — видно было, что Papa старается оттянуть главное, то, что ему сказать необходимо. — Что именно?

— Например, я знаю, как погиб Дмитрий Иоаннович, князь Углицкий.

Сна я никакого не видел, собственным умом дошел, но помалкивал. А теперь и пригодилось.

— Царевич Дмитрий? Как? Его убили по приказу Годунова?

— Никак нет, любезный Papa. Борис Годунов невиновен.

— Значит, сам себя зарезал?

— Нет, не сам.

— Тогда как?

— Он играл с другими детьми. В ножички. Поссорились. И сын кормилицы, Петрушка, его зарезал.

— Сын кормилицы? — недоверчиво спросил Papa.

— Сын кормилицы, — подтвердил я. — Дмитрий его толкнул, свиньей назвал, а Петрушка не стерпел. Они в ножички играли, он и полоснул царевича. По горлу. Петрушка был постарше царевича, легко справился.

— Это могло тебе и просто присниться. Мало ли что нам снится.

— Конечно, — легко согласился я. — Дело не в имени. Что значит имя? Мог Петрушка, а мог и Ванюшка. Но убил Петрушка. А остальные, Ванюшка и Гришка, царевича за руки держали.

— Но почему?

— Из вредности. Завидовали они Дмитрию. Лучший кусок Дмитрию, игрушку какую — Дмитрию, одежду новую — Дмитрию.

— Ладно, оставим, — решил сменить тему Papa. — А что дальше будет, ты видел?

— С царевичем Дмитрием-то? Не видел. И так знаю, Смута будет.