А я на второй день по возвращении слёг. Краснуха. Нет, не из Германии привёз, потому что неделю назад заболели сёстры. То есть, по медицинской науке, заразились мы недели три тому назад. На нашей, на российской земле. Болезнь не из важных. Не слишком тяжелая. Говорят, краснухой лучше переболеть в детстве, чем потом. Лечение — легкая диета и покой. Но где найти покой, когда мысли, подобно стае испуганных воробьев, мечутся между воспоминаниями о жарком дне на Ферме, где запах скошенной травы смешивался с дымом горящего автомобиля, и дождливом дне в Вержболово, с холодным металлическим блеском пистолета в руках незнакомца?

Отдохнуть я не прочь. Покой мне нужен: устал я. Напряженное лето. Напряженная поездка. И покушение. Два покушения. Сначала на Ферме, затем в Вержболово. Хоть прячься под кровать, и не вылезай. Но даже под кроватью, в пыльной полутьме, где пауки плетут свои неторопливые сети, я бы, наверное, продолжал слышать эхо выстрелов — глухих, будто приглушенных ватой, но оттого не менее страшных.

Но я мужественно лежал на кровати. В полумраке. Говорят, полумрак помогает быстрей выздороветь. Немного болит голова, немного — горло, слегка повышена температура, и сам я пятнистый. Сыпь. Но не зудит, не чешется, и, обещают, скоро сойдет. У сестёр почти всё уже прошло. Они меня навещают, сёстры. Посидят, пощебечут, поправят одеяло — и уйдут. Они ещё слабы, и я. Нам всем нужен покой. Их лица, бледные, как лепестки магнолий, склоняются над моей постелью, и в их глазах, широко раскрытых, словно они вечно застыли в удивлении перед жестокостью мира, я читаю немой вопрос: «Неужели это всё правда?»

Вот что делает базис. Определяет надстройку. Сейчас люди выражаются витиевато. Встретятся двое, и давай плести кружева словес. В простоте даже о погоде не спросят — всё с подходом, с отступлениями, с расшаркиванием. В двадцать первом веке не так. Если сегодня диалог в книге три страницы минимум, то там, в двадцать первом, две коротенькие строчки:

— Ну, чё?

— А ничё, бро.

И всем всё понятно. Там, в двадцать первом, мы пишем, стараясь постичь поскорей язык подворотен, язык блатарей. В двадцать первом веке никто не описывает внешность героя в подробностях, никто не описывает виды Парижа с высоты птичьего полёта. Все видели Париж, если не наяву, то в кино или в смартфоне. Париж, Рио-де-Жанейро, Лондон, Каир, Стамбул. То есть Константинополь.

Здесь же иначе. Здесь читатель хочет возвыситься, а не похрюкать в луже. И я потихоньку учусь размазывать масло по хлебушку. Одно спасает: графические романы любят краткость. Но вдруг перейду на романы традиционные? Поэтому читаю современников — Брюсова, Андреева, Сологуба. Вернее, пытаюсь читать. Тяжелое это дело — читать Брюсова. Особенно больному краснухой.