Гута. Я читала про неё в спецификациях, видела на фотографиях в досье. Фотографии не передавали ничего. Огромное помещение с высоким потолком, закопчённые балки, и посередине печь. Круглая, кирпичная, с широким горлом, в котором стоит огонь. Не пламя, а что-то плотное, оранжево-белое, как жидкое солнце.
У печи двое. Молодой парень в кепке подбрасывает что-то в горло, на лавке дремлет дежурный в ватнике. Никто на меня не оглядывается. Здесь, видимо, привыкли, что по ночам приходят люди, которым не спится. Я стою у стены и чувствую, как с лица уходит холод, который сидел там с самого Москвы.
- Бабка, - говорят у меня за спиной.
Я оборачиваюсь. Савва. В кожаном фартуке, без куртки, в рубашке с закатанными рукавами. Руки у него действительно размером с мою голову.
- Ей лет сто, - говорит он. - Звонарёвы ставили ещё до революции. Капризная. Но греет честно.
- Почему «Бабка»?
- Потому что ворчит. Слышите?
Я прислушиваюсь. Печь гудит низко, ровно, а под гудением идёт другой звук, будто кто-то неразборчиво бормочет в соседней комнате.
- Слышу.
- Вот. Это она про вас.
Он смеётся, и я смеюсь тоже, хотя не должна. Я аудитор. Я здесь не гуляю.
- Хотите попробовать? - спрашивает Савва.
- Нет.
- Хорошо, - говорит он и протягивает мне трубку.
Трубка длинная, металлическая, тяжелее, чем я думала. С одного конца мундштук, с другого на кончике светится комок стекла, густой, как мёд. Савва держит её уверенно, как удочку, и поворачивает всё время, не останавливаясь.
- Крутить надо, - говорит он. - Всегда. Остановишь, оно поплывёт и упадёт. Держите так. Нет, выше локоть. Вот.
Я беру. Руки у меня дрожат. Он ставит мою ладонь на трубку и мягко придерживает снизу.
- Теперь дуйте. Не сильно. Как на кашу.
Я дую. Сначала ничего. Потом на конце трубки появляется пузырь, раздувается, и я чувствую это пальцами, всей рукой, как будто в стекле дышит что-то живое. Он растёт и растёт, и я смотрю на него с открытым ртом.
- Хватит, хватит, - смеётся Савва. - Лопнет. Крутите. Крутите.
Я кручу. Плечо сводит, по спине течёт пот, хотя на мне пальто, которое я так и не сняла. Шар застывает, темнеет с оранжевого на красный и дальше на серый, прозрачный. Савва ловит его щипцами, обрезает у горла и ставит на подставку.
Он кривой. Вытянутый с одного бока, как капля, с толстой стенкой там, где я дула слишком сильно, и тонкой там, где отвлеклась.
- Хороший, - говорит Савва.
- Он ужасный.
- Первое всегда кривое. Зато видно, где ошиблась.
- Вы это всем говорите?
- Сыну говорю. Ему одиннадцать. Дует пока как пылесос, зато с душой. - Савва вытирает лоб рукавом. - Вы думаете, мы тут сказки рассказываем. А это просто так. Стекло не терпит, когда торопятся и когда боятся. Вы вот не боялись.