— Ничего, перетерплю любые. А потом ещё покажу тебе на копьях, почём фунт лиха.

— Блажен, кто верует, — с иронией покивал я.

Тут правда юмор ситуации для окружающих был в том, что я пребываю в блаженстве под защитой Света, а значит, у Виртума нет особых шансов. Истинный смысл фразы терялся, но она всё равно выходила с юморком. Хотя, конечно, на копьях он меня скорее всего побьёт чисто за счёт навыков. Староста Жафран был отставным десятником, отслужившим положенное барону верой и правдой, как, собственно, и большинство старост в местных деревнях. Нормальная, кстати, практика: за крестьянами есть пригляд, а бывшие вояки более-менее натаскивают своих детей и способную местную ребятню, создавая таким образом своего рода мобилизационный резерв для ополчения. Ну и от бандитского налёта, если что, могут с мужиками как-то худо-бедно отбиться. Всё-таки на дворе стоит Средневековье, джентльмены удачи в нём — явление самое что ни на есть обыденное, да и воины соседних феодалов порой устраивают набеги. У нас в этом плане всё более-менее тихо, мы всё-таки в прямой видимости замка живём, но тоже бдительности стараемся не терять, от греха подальше. Ну а я весьма постарался, чтобы примазаться к урокам старосты, дабы иметь какие-никакие навыки самообороны, заточенные под здешние реалии. Хорошо хоть тут отец Шарп не был против и даже одобрил это моё начинание.

О своей биографии этот конспиратор молчал, как настоящий советский партизан в застенках гестапо, но на плече у него был шрам, который мог оставить только меч, да и помимо этого на теле присутствовали отметины. К примеру, правое бедро точно когда-то пробила насквозь стрела. Вряд ли он в молодости был одним из братьев-меченосцев, эдаких суровых паладинов церкви Света. Они там вроде как сплошь дворяне из вторых и дальше по счёту сыновей владетельных папаш, а должность пастора деревенской часовни — это слишком уж мелко для подобных людей, почему-то уходящих на покой. Однако так или иначе, отец Шарп, судя по всему, где-то успел хлебнуть лиха, возможно, даже исцеляя раны бойцов прямо на передовой. Впрочем, так ли это — говорить напрочь отказывался, как и о том, кто мои родители. Просто, дескать, подкинули тебя мне под дверь, да и всё, насилу выходил, козьим молоком подкармливая. И мои собственные воспоминания это подтверждали: когда глаза более-менее начали видеть, осознал я себя в деревенской церквушке вроде той, где обретаюсь теперь. Возможно, если бы меньше офигевал от того положения, в котором внезапно оказался, отметил бы больше деталей, но увы. Офигевал и сильно.