– Ты только представь, – время от времени шептала она. – Потерянные жизни. Страдания ради дела, в которое они не только не верили, но даже толком не знали, зачем все это, – только потому, что их правительство было убеждено в истинности теории домино [29] . Боже мой!

Мы переходили к следующему стенду, и все начиналось заново. Здесь мы прочитали последнее письмо девятнадцатилетнего рядового Рики Барнса, в котором он просил друга вернуть матери его жетон, когда подхватил дифтерию на реке Ялу.

Афину было не унять. Поначалу я думала, что она невероятно чувствительна, что слышать не может о чужих страданиях, не переживая их остро, как свои собственные. Гребаная святоша. Но по мере продвижения по выставке я заметила, как она что-то записывает в молескин. Все это было исследованием для какой-то книги.

– Ужас, просто ужас, – тихо твердила она. – Его вдове было всего семнадцать – совсем еще девочка. И она уже носила под сердцем его дочь, которая никогда не увидит своего отца.

И далее в том же духе. Мы медленно продвигались по выставке. Афина изучала каждый плакат, каждую вырезку, поминутно объявляя, что именно сделало эту конкретную историю такой трагичной.

Наконец, не в силах больше выносить звук ее голоса, я отошла, чтобы поближе рассмотреть витрины с униформой. А когда вернулась, то не смогла найти Афину и на мгновение подумала, что она меня бросила. И вдруг вижу – она сидит на скамейке рядом с каким-то стариком в инвалидной коляске и что-то торопливо записывает, а он беседует с ее сиськами.

– И вы помните, как это было? – жадно расспрашивала она. – Не могли бы вы все это описать? Все, что можете вспомнить?

« Господи Иисусе , – подумала я. – Она же вампирша ».

У Афины было острое, как глаз сороки, чутье на страдания. Оно присутствовалово во всех ее удачных работах. Сквозь грязь фактов и мутный ил деталей она могла рассмотреть ту часть истории, которая кровоточила. Она собирала правдивые рассказы, как ракушки, полировала их и показывала, острые и сверкающие, восхищенной и ошарашенной публике.

То посещение музея вышло тревожным, но оно меня не удивило.

Как Афина ворует, я уже раньше видела.

Она, вероятно, даже не подозревала, что крадет. С ее слов, сам процесс был сродни не эксплуатации, а, скорее, мифотворчеству. «Я пытаюсь упорядочить хаос, – сказала она как-то в интервью «Нью-Йоркер». – Мне кажется, история, которую мы проходим в школе, выхолощена. Из-за этого проблемы тех времен кажутся настолько далекими, будто с нами такого случиться уже не может и мы лично никогда бы не приняли тех решений, которые принимали люди во времена, описанные в учебниках. Мной движет желание выдвинуть эти кровавые истории на передний план. Заставить читателя осознать, насколько близки они к современности».