— Скорее всего, шевалье, вы умрете здесь и сейчас, на этой поляне посреди Булонского леса. Видите, у одного из моих людей с собой лопата. Вы возьмете ее и выкопаете себе могилу. Как говорится, для себя стараешься лучше всего!

— Вот как? — усмехнулся я в ответ, хотя на душе у меня было вовсе не весело. Лопату я давно приметил — страшная, кривая, с заостренным деревянным полотном, такой и убить можно, если воткнуть в тело. — Без суда и следствия? Лишь вашей волей? Не много ли вы на себя берете, граф? Ришелье обязательно узнает обо всем, вы же это понимаете?

— Понимаю, — согласился Рошфор, — но это ерунда. Он не осудит. Вы — не тот человек, из-за которого у меня будут неприятности. Вы просто исчезнете, и все.

Я верил ему. Моя жизнь на самом деле совершенно ничего не значила. Но что-то еще тревожило Рошфора, помимо всех этих мелочей, которые он мне предъявил. Вот только что именно — я никак не мог понять.

— Вы знаете, шевалье, у меня было трудное детство, — внезапно заговорил граф немного иным тоном, сделав при этом знак своим людям отступить чуть дальше, чтобы они не могли слышать наш разговор. — Мой отец — человек сложной судьбы, возненавидел меня после смерти моей матери. Он решил, что именно я — виновник ее гибели, хотя я был на тот момент простым младенцем. Нет, он от меня не отказался, но я рос сам по себе, волчонком бегая по окрестным лесам, не имея ни достойного дворянина образования, не обладая никакими умениями. Так шло ровно до тех пор, пока мой крестный Мишель де Марийяк, случайно заглянувший в наши земли, не обнаружил меня в таком незавидном положении, и не ужаснулся. Он забрал меня с собой, отмыл, одел в приличные одежды и вернул отцу, потребовав, чтобы тот заботился о своей сыне подобающе. Но все было бесполезно, отношение отца ко мне не переменилось, я был ему чужд, хотя сам я любил его и всех его детей от нового брака всем сердцем. И в итоге я сбежал с цыганским табором, с которым скитался много лет, ведя образ жизни, не слишком достойный дворянина.

Оказывается, интересной биографии этот граф. Потрепала его жизнь с самого детства, нечего сказать. Даже моя юность, по сравнению с ним, была безоблачной и чистой.

— Вы хотите, чтобы я вас пожалел? — засмеялся я. — Извольте! Мне вас жаль!

— Я воровал, шевалье, грабил и даже убивал, — продолжил, между тем, Рошфор. — Ровно до той поры, пока не решил, что надо думать о будущем, и не поступил в армию. Позже я попал на службу к кардиналу, но об этом мне нечего вам сказать.

Да уж, нечего! Этот человек, разоблачающий заговоры, влияющий своими действиями на политику Франции, на решения Ришелье, мог бы очень многое поведать, если бы захотел.