Честно говоря, я не больно-то верил, что Ришелье сдержит слово. Ведь кое-что произошло с той поры, и вовсе не в мою пользу. Нельзя было использовать имя великого кардинала в истории с ведьмой! Я прекрасно понимал, что это перебор. И за это меня могли арестовать в любую минуту.

Мэтр Жоли давно ушел, а я все сидел на табурете в пустой комнате и задумчиво глядел в окно.

Мне хотелось собраться с мыслями и немного наметить свои будущие планы. Прошлая ночь сыграла свою роль, теперь я мысли иными категориями. Прежде всего, я перестал надеяться на гипотетическое возвращение обратно, я полностью смирился с тем, что жить мне предстоит здесь и сейчас.

Во-вторых, я обрел собственную религию, не похожую ни на одну из существующих. Теперь я точно знал, что после смерти может быть иная жизнь. Лучше ли, хуже — вопрос спорный. Но смерть — это еще не конец! И даже буддизм и прочие религии, верившие в переселение душ, мне были не конкуренты. Потому что они лишь в это верили, а я знал точно!

Правда, у меня имелся лишь единичный опыт собственной смерти. Если же я погибну еще раз, попаду ли я в следующее тело или же на этом все окончится?

В общем, моя религия требовала существенной проработки. Пока что все было сыро, так мне не стать великим гуру, за которым пойдут тысячи поклонников, а лучше — поклонниц. Хотя чем я хуже всех этих «мэнсонов» и прочих ублюдков? Собственно, ничем.

Ладно, никакую секту я не собирался организовывать. Куда мне тягаться с официальной религией?.. В нынешней политической ситуации я придерживался линии кардинала Ришелье, как крепкого политика, ставящего интересы страны выше своего личного благополучие.

Ночной сеанс возвращения памяти заодно заставил меня вспомнить известную фразу: «Признак взросления — когда в „Трёх мушкетерах“ начинаешь болеть за Ришелье — государственника, которому мотали нервы четыре алкоголика, три проститутки и дегенерат в короне».

И это притом, что одного из упомянутых «алкоголиков» я знал лично. Правда, в моем случае он оказался еще и пироманом. Но это мелочи.

Мое одиночество прервал Перпонше. Он выглядел необычайно взволнованным и даже напуганным. В руках он держал мушкет.

— Что еще случилось?

— Там во дворе… они пришли за вами! Бегите, мой господин! Бегите прочь! Второй раз они вас не отпустят! Я их задержу!

Я поднялся на ноги и проверил, как рапира выходит из ножен. Перпонше судорожно заряжал мушкет.

— Убери оружие! Если меня арестуют, сообщи об этом шевалье д’Артаньяну, он проживает в таверне «Папаши Джозефа». Передашь ему вот эту расписку, он разберется, что с ней делать, — я вытащил из кармана заветный лист с автографом Ришелье и отдал его Перпонше. Он спрятал его за пазуху.