Гончая за корнем оттаяла окончательно и теперь смердела так, что я почуял ее раньше, чем вспомнил про нее. Спорыш от туши давно отвалился и спал всю ночь в моем воротнике, распухший и довольный.
Я обошел стоянку, проверяя, чем располагаю к утру.
Мясник за ночь просел на левую заднюю: сустав, который я после Зиккурата так и не тронул, разошелся не насквозь, но ходить он теперь будет с раскачкой. Подтягивать его на месте — это опять паста, опять четверть склянки. Я решил, что дойдет и так, а если не дойдет, то ему в любом случае предстоит идти недалеко.
У Синицы под грудиной наросла корка из смерзшегося сока. Я отколупнул ее ножом, птица дернулась и клюнула меня в костяшку — не сильно, но и не в шутку. Мертвые не дергаются от боли. У мертвых нет боли. Я записал это себе в тот же список, куда попали мыши, которых она таскает, и в котором к этому дню было уже три пункта.
Ткач стоял там, где я его оставил вечером. Не в той же позе — в той же точке.
— Ты стоял тут всю ночь.
— Да.
— Зачем?
Он не ответил. Я подумал, что за тысячу лет в стазисе под Печатью Янтаря у миконида могли выработаться свои отношения с ночным временем, и лезть туда не стал.
Реагенты выглядели хуже всего. Паста на дне склянки, и дно уже проглядывало сквозь нее рыжими пятнами. Стилус сточен так, что упирается в оправу. Костной муки — на два узла, может, на три, если экономить и не чихать. Три пузырька эссенции разложения я в счет не брал: они не на опись, они на дракона. Мешочек с могильной землей я развязал, посмотрел внутрь, увидел там ровно столько, сколько там было все эти дни, и завязал обратно.
На тысячу тел этого не хватало никак. Ни на тысячу, ни на пятьсот.
Значит, поднимать придется не по одному.
— Мне снилась скука многотонной ящерицы, — сказал я, поднимаясь на затекшие ноги. Посох лег в руку и отдал бодрящим холодком: резерв налился обратно до края. — Он почувствовал наш вчерашний лед. Он знает, что мы здесь.
— И?
— И обрадовался.
Спорыш пошел серым по всей шляпке и надолго заткнулся — редкое зрелище, я даже пожалел, что не мог его продлить. Потом он вытянул усик, и на конце щупальца оказалась толстая ядовито-желтая гусеница с пульсирующими красными пятнами.
— Раз так, тебе нужно хорошо подкрепиться перед битвой! Смотри, какую прелесть я поймал! Чистый протеин! Хрустит на зубах, как свежий желудь, а на вкус… ну, почти как гнилая ежевика!
Я молча отвел усик тупым концом посоха. Один раз я его послушал, и оно потом уползло под корень.
— Ты даже не попробуешь! А если бы попробовал, ты бы понял…
— Я вчера понял.