Аромат скис почти сразу — а дальше я предпочел не досматривать по кадрам: это я уже видел однажды, у Ткача под ухом, и второй раз смотреть было не легче. Я знаю, что это чувствовал не я. Но мне все равно было больно.
Дальше время потеряло края. Эпохи шли как мгновения, и в какой-то момент я обнаружил, что стал Драконом.
Первое, что я ощутил, — вес. Не мощь и не величие, а именно вес: слоистые плиты окаменевшего хитина, каждая дороже моей жизни и тяжелее городских ворот, и все это надо носить. Корни-лапы вросли в черную пропитанную миазмами почву так глубоко, что вырвать их было бы больнее, чем умереть, а умереть я не мог.
Вот этого я в чужой голове не ожидал. Скуку.
Тысячелетия в центре Споровой Ямы, и ни одного дня, чем-то отличного от предыдущего. Я жрал все, что забредало в лес. Все оно было пресным, как жеваная древесина: плоть, кровь, магия роста, снова плоть. Я хотел, чтобы это кончилось, и точно знал, что не кончится, и это знание было хуже боли.
Потом пришла вспышка.
Она прорезала дрему, как раскаленный клинок проходит старое масло. Холод. Чистая безжизненность, ничего в ней не цвело и не собиралось цвести. И я — тысячетонная тварь, отменившая для себя смерть, — обрадовался.
Не испугался. Обрадовался.
Я потянулся к этой искре всем необъятным собой, и в этом движении не было ни ярости, ни расчета, только предвкушение первого за тысячу лет непресного куска.
— Пыльные Мозги и ржавые котлы!
Я сел на подстилке рывком, и подстилка поехала. В груди будто засела пронзительно холодная змея, что впрыскивала в кровь раз за разом вместо яда навязчивые чужие воспоминания. Ледяной пот заливал глаза. Правая рука не слушалась — я ее отлежал, и первые несколько мгновений это было хуже всего остального, потому что руки у меня в том сне не было вовсе, а была плита хитина.
Я подышал сырым спертым воздухом Грибницы. Воздух был мерзкий, знакомый и целиком мой.
— Доброе утро, Владыка Кошмаров! — радостно пропищал Спорыш, свешиваясь с моего плеча. Паразит сиял ровным синим, ничего не разделяя. — Ты так ворочался и рычал во сне, что Ткач Спор даже попытался отойти на пару шагов, решив, будто ты превращаешься во второго Узурпатора.
— Он отошел или попытался?
— Попытался, — сказал Спорыш. — Потом передумал и стоял над тобой всю ночь. Жутко, между нами.
Оранжевые губки истлели и оставили горстку теплого пепла. Ткач и Мясник стояли на страже неподвижными статуями, сливаясь с тенями. Одиннадцать бойцов Ледяного авангарда стояли шеренгой там, куда я вчера отогнал их от тепла, и трава под ними хрустела инеем. Двенадцатый стоял на шаг дальше и вполоборота, и под ним не хрустело, а чавкало.