— Много?
— Хор.
Это, судя по всему, и было все, что от числа осталось.
— Мы слышали друг друга. Все и всегда, — продолжил Ткач. —Был один на восточной гряде. Он не держал ноту. Тысячу лет не держал: его поправляли, он соглашался и снова не держал. — Шелест миконида выдал что-то странное, я не разобрал что. —Его я помню лучше, чем Хранителей. Не знаю, почему.
Я подождал продолжения. Продолжения не было. У мертвых аристократов обычно припасены сияющие залы и хрустальная гармония, а этот выдал мне фальшивящего грибка с восточной гряды и замолчал.
— А хоронили как?
— Не хоронили. Отдавали. — Руки-плети шевельнулись. —Умирающий отдавал память и тело Кругу. Смерть не была потерей. Она была…
Он не закончил.
— Переходом, — подсказал я.
— Да. Ты знаешь слово.
— Я этим кормлюсь.
Огонь потрескивал. Спорыш на плече посерел и вжался в складку воротника, хотя его никто не трогал.
— А дальше? — спросил я.
— Дальше ты видел, — прошелестел Ткач. —В моей памяти. Курганы. Больше я тебе не покажу.
Он опустил голову, и на этом разговор кончился. Я сидел, смотрел на тлеющие губки и думал не про хор и не про мосты, а про то, что кто-то однажды взял отлаженную систему, где отходы одного шли в дело другому, и сломал ее целиком ради того, чтобы жить подольше. В Столице за такое ломают пальцы, и я ни разу не слышал, чтобы кто-то счел это несправедливым.
— Красивая история, Ткач. — Я закутался в мантию поплотнее. — Ненавижу, когда ломают хорошо работающий механизм ради собственной жадности. Считай, что в контракте появился пункт, за который мне никто не платит.
— Ого, хозяин проявил сочувствие! — тут же влез Спорыш. — Смотрите все, у некроманта прорезалась душа! Запишите этот день в анналы!
— Еще один писк, и я устрою тебе индивидуальный Круг Гниения в ближайшей луже.
Сверху зашуршало, и Синица села на корень рядом со мной — с креном на левое крыло, как садилась теперь всегда. В клюве она держала плесневую гончую. Ту самую, недобитую, которая уползла вверх по склону, пока я разглядывал крепление пасти Крушителя. Птица разжала клюв, гончая упала мне под ноги, и Синица уставилась на меня своими двумя ледяными точками.
Кошки таскают хозяину мышей. Кто вложил этот пункт в птицу, собранную из мороженого мяса и ледяных игл, я не знаю. В вязи его точно не было.
— Хорошая девочка, — сказал я и, поскольку смотреть она не прекращала, добавил: — Мертвая девочка. Иди на дозор.
Она ушла в темноту. Гончая полежала у костра, оттаяла и начала пахнуть так, что я перетащил ее за корень, а потом и еще раз — подальше. Спорыш увязался за ней, присосался к разорванному боку и до утра сообщал оттуда, что это, между прочим, тоже дары природы и они куда лучше моей репы.