Комок оказался теплым. Не нагретым, а теплым сам по себе, изнутри, как парное молоко, и на языке он повел себя не как еда: сначала растекся, потом собрался обратно и попробовал двинуться к горлу самостоятельно. Я выплюнул его в мох, где он полежал, подрагивая, и медленно уполз под корень.
— Питательность! — восторженно подтвердил Спорыш.
Я прополоскал рот мутной водой из фляги, потом прополоскал второй раз. Вкус засахаренных соплей никуда не ушел, только перестал двигаться.
— Еще одна попытка накормить меня отходами местной эволюции, и твоя синяя шляпка пойдет в похлебку для навара.
— Ты просто не умеешь ценить дары природы! — картинно возмутился паразит и втянул второй трюфель куда-то в свои складки, от меня подальше.
Спустя четверть часа вернулся Ткач. Он принес охапку бледных пористых грибов, похожих на сухие губки, и несколько мясистых корней, пахнущих жареными орехами. Сложив губки горкой, миконид провел над ними своими новыми пальцами и высек искру остаточной магии. Искра ушла в горку и погасла. Он разобрал горку, отложил три нижние губки — они отсырели снизу, — сложил заново и высек еще раз. Губки занялись оранжевым светом, бездымным, ровным и таким слабым, что за три шага от стоянки его уже не было видно, зато тепло от него шло не хуже, чем от угольной ямы.
Идеальный походный костер.
Ледяной авангард пришлось отогнать шагов на двадцать: от тепла по ним пошла вода. Одиннадцать отошли и встали в линию. Двенадцатый отошел на шаг дальше остальных, развернулся вполоборота, и под ним все равно натекло. Я посмотрел на это и решил, что вязь у него держит, а остальное — дело вкуса.
Корень я насадил на лезвие кинжала и принялся обжаривать. Спорыш, пригревшись у огня, начал наглеть: его тонкие невидимые нити попытались присосаться к моему запястью, чтобы украсть крошку согревающей магии. Один щелчок по синей макушке заставил паразита обиженно пискнуть и втянуть щупальца.
— Держи свои прожорливые конечности при себе, воришка, — проворчал я, откусывая кусок печеного корня. Он оказался вполне сносным, похожим на старую добрую репу, только с легким привкусом древесной коры.
Ткач стоял у огня и не шевелился. Стоял он ровно на той границе, где тепло кончалось, — ни шагу внутрь.
— Расскажи про Колыбель, — попросил я, обгладывая корень. — Не про Дракона. Про то, что было до.
Он молчал так долго, что я успел решить: не ответит. Потом шелест вошел мне в голову напрямую, минуя визгливого посредника на плече.
— Нас было… — Голос остановился. —Число не сохранилось. Я знал его. Его знал каждый спороносец в первый же день, оно было первым, что он знал. Больше его нет.