«Пока не стало слишком поздно».
Смотрю на Дема. Он ловит мой взгляд — и я поспешно отвожу глаза. Чувствую, как горят щеки.
Вилка звякает о фарфор. Слишком громко в этой звенящей тишине.
— Что-то не так? — Дан наклоняет голову, изучая меня. — Ты почти не ела.
— Не голодна. Нет аппетита.
Ложь. Желудок сводит от голода. Но есть невозможно — внутри все скручено в тугой узел.
Тишина возвращается. Тяжелая, давящая. Солнечные лучи ползут по столу, высвечивая пылинки в воздухе. Где-то в глубине дома тикают часы — мерно, неумолимо. Птицы поют за окном.
Не выдерживаю.
— Что она имела в виду?
Голос звучит громче, чем я хотела. Резче. Дан замирает с чашкой у губ. Дем медленно поворачивает голову.
— Кто? — спрашивает Дан. Невинно. Слишком невинно.
— Сильвия. — Сжимаю салфетку в кулаке, ткань мнется. — Она сказала, чтобы я уезжала. Чтобы не доверяла вам. Что в прошлом я уже…
Замолкаю. Горло перехватывает.
— Сильвия пожилая женщина, — говорит Дем ровно. — Иногда она путает…
— Не надо. — Голос срывается. — Не надо мне врать. Я видела ее глаза. Она не путала. Она боялась. За меня.
Они переглядываются. Быстро, почти незаметно.
Поднимаюсь. Стул скрежещет по мраморному полу — противный, режущий звук.
— Почему служанки смотрят на меня как на призрака? — Голос дрожит, но я не могу остановиться. Слова рвутся наружу, обжигая губы. — Почему я вспоминаю только боль? Почему каждый раз, когда память пытается вернуться — только страх, только… что-то удушающее…
Руки трясутся. Сжимаю край стола так, что костяшки белеют.
— Вы говорите, что я вас любила. — Смотрю на них, перевожу взгляд с одного на другого. — Что мы были близки. Что я была здесь счастлива. Но все — все вокруг — кричит о другом. Тело помнит боль. Сердце помнит страх. Прислуга смотрит с ужасом и жалостью…
Пауза. Тяжелая, вязкая.
— Так кто из вас лжет? — Голос ломается на последнем слове. — Они? Или вы?
Тишина.
Солнце бьет в окна, заливая столовую золотом. Пылинки танцуют в лучах — беззаботно, равнодушно. Где-то капает вода — размеренно, монотонно.
Кап.
Кап.
Кап.
Дем смотрит на друга. Лицо непроницаемое, но в глазах — что-то темное, тяжелое.
Дан опускает взгляд.
Его пальцы сжимаются на салфетке — медленно, до побелевших костяшек. Челюсть напрягается. Он молчит так долго, что я уже думаю — не ответит. Проигнорирует. Переведет тему.
Но потом он поднимает голову.
И я вижу его глаза.
В них — вина. Глубокая, застарелая, разъедающая изнутри. Вина, которую прятали годами, заталкивали на самое дно — но она никуда не делась. Только гнила там, отравляя все вокруг.
— Потому что мы отказались от тебя.