Что это было?
Сердце колотится. Наливаю себе кофе сама. Руки подрагивают, приходится держать чашку обеими ладонями. Кофе обжигающе горячий, крепкий, с легкой горчинкой. Итальянский, настоящий.
Появляется другая служанка — постарше, полная, с мягким, добрым лицом. Материнский тип. Несет корзинку с выпечкой — круассаны, булочки с изюмом, что-то с корицей, судя по запаху. Видит меня — и роняет корзинку прямо на стол. Круассаны раскатываются по скатерти, один падает на пол с мягким шлепком.
— Боже мой, — выдыхает она на итальянском, прижимая пухлую руку к груди, к тому месту, где под черным передником бьется сердце. Лицо белеет, на лбу выступает испарина.
Я медленно опускаю чашку. В груди все сжимается.
— Что-то не так? — мой голос звучит слишком высоко, слишком тонко.
Женщина качает головой — резко, отрицающе. Но пятится к двери, не сводя с меня глаз. Ее взгляд прикован к моему лицу, словно она боится отвернуться. Словно я — что-то опасное. Хищное. Или больное — заразное.
Или...
Мертвое.
Холодок пробегает по спине, поднимается к затылку, где волоски встают дыбом.
Женщина исчезает за дверью. Слышу ее тяжелое дыхание в коридоре, потом — удаляющиеся шаги.
Остаюсь одна. В огромной столовой, за огромным столом. Кофе остывает в чашке, покрывается тонкой пленкой. Откусываю круассан — слоеное тесто с маслом, должно быть вкусно, но я не чувствую вкуса. Только текстуру — сухую, царапающую горло.
Шаги. Мерные, уверенные.
Оборачиваюсь так резко, что шея хрустит. Кто еще решил на меня поглазеть?
В столовую входит та самая женщина в черном — экономка, которую я видела вчера. Невысокая, сухощавая, с прямой спиной и поджатыми губами. Лет пятьдесят, может, больше. Седые волосы собраны в тугой пучок, ни одного выбившегося волоска. Лицо строгое.
Но глаза...
В глазах — страх. Нет, больше. Ужас, загнанный глубоко внутрь, придавленный годами службы, но все еще живой, все еще жгучий.
Она быстро оглядывается — проверяет, что мы одни. Взгляд мечется по углам, задерживается на дверях. Потом подходит ко мне — быстро, решительно, как человек, прыгающий в холодную воду. Хватает за руку. Пальцы у нее ледяные и цепкие, ногти впиваются в кожу.
— Уезжайте, — говорит она на итальянском, быстро, сбивчиво, почти шепотом. Слова слипаются, но я понимаю. — Прошу вас, синьорина. Уезжайте отсюда как можно скорее. Сегодня. Сейчас.
Пытаюсь вырвать руку — не получается. Хватка железная, отчаянная. Кости запястья ноют.
— Что? Почему? — в горле пересохло, слова царапают.
— Не доверяйте им, — продолжает она, и в ее голосе — мольба. Глаза блестят, на них наворачиваются слезы. — Обоим. Ни синьору Даниелю, ни синьору Демьяну. Они не те, за кого себя выдают. Вы не понимаете, во что вы вляпались. В прошлом вы тоже этого не понимали, пока не стало слишком поздно, и…