Проверяли?! Что за чертовщина?!
Я вижу их в первый раз!
— Я знала, — отрезаю, стараясь не показать, как меня пугают его слова. — Мне двадцать с хвостиком, — вообще-то я не люблю разговорчики про возраст, но они не оставляют мне выбора! — Десятый класс был… давно. Значит, знала. Всегда знала.
Они отступают еще дальше. В их взглядах больше нет той хищной уверенности. Только растерянность, смятение. Будто они заблудились в темном лесу и вдруг поняли, что карта врет.
И тут во мне просыпается какая-то безумная смелость:
— А в чем, собственно, проблема?
Они смотрят на меня так, будто я только что спросила, почему небо синее. Долго. Мучительно долго. А потом первый произносит — тихо, но в голосе звенит сталь:
— В том, что ты не знала итальянский три года назад. Совсем. Ни единого слова.
Мурашки пробегают по спине ледяной волной. Он говорит это с такой уверенностью... Будто знал меня. Близко знал. Три года назад…
Хм… Именно тогда все случилось…
— Значит, все же обе сестры водили нас за нос… — бросает второй, и в его голосе слышится горечь.
Сестры?!
Слово бьет под дых. Я открываю рот, но вопросы застревают в горле комом. Сердце колотится так бешено, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. В кабинете вдруг становится холодно. Пахнет страхом — моим страхом.
Я стою, вжатая в стол, и медленно, с ужасом осознаю: эти люди знают обо мне что-то. Что-то важное. Что-то, чего не знаю я сама.
И от этой мысли хочется бежать. Далеко и без оглядки.
Листаем)
Даниель
Она говорит — и у меня внутри что-то обрывается. Итальянский. Чистый, резкий, настоящий — как удар под дых.
Мир становится слишком громким. Я слышу все: как щелкают жалюзи, как гудит кондиционер за стеной, как собственная кровь стучит в висках.
Если она говорит так… хорошо на итальянском, значит, она его знала. Слышала. Понимала. Значит, она слышала иногда и то, что ей не следовало бы слышать…
Впрочем, сейчас это уже не играет особой роли.
Сейчас все иначе.
— Повтори, — прошу я. Голос чужой, хриплый. — Скажи еще что-нибудь. На итальянском.
Она поднимает глаза. Смотрит прямо — не прячется, не играет. Просто смотрит. И отвечает спокойно, как будто сообщает прогноз погоды:
— Я говорю на четырех языках. Итальянский, английский, русский, испанский. Могу продолжить на любом.
Меня качает. Рядом Демьян резко вдыхает — я знаю, он чувствует то же. Три года мы жили по расписанию: встать, поработать, поесть, не думать о ней, заснуть. Три года все было разложено по полочкам — было больно, но понятно.
А теперь…
— Ладно, — говорю я и первым сажусь на диван. Надо заземлиться. Успокоиться. — Хватит стоять. Садись за свой стол, Ангел. — Старое имя вырывается само. — Никто к тебе не подойдет. Мы просто… поговорим.