Демьян садится рядом. Собранный, спокойный — он всегда такой, когда внутри буря. Сначала дело, чувства — потом.
Хотя… Кажется, с ней он все же не может себя контролировать.
Это реально сложно, учитывая то, что мы оба ее…
Ее…
Ох, не важно это.
Я киваю на ее кресло. И вижу, как она удивляется — по-настоящему, без маски. На секунду ее лицо становится таким открытым: растерянность, осторожность, недоверие… Но она слушается. Обходит стол. Садится. Спина прямая, руки на стол в замочек. Она спустя три года такая другая… Но все еще та же. Я узнаю эти жесты. Даже без памяти о нас, она остается собой.
Держу руки на коленях. Крепко. Чтобы не потянуться к ней. Чтобы не выдать, как сильно скучал. Смешно — три года учился не плакать, а сейчас готов разреветься, как мальчишка.
Она жива…
В отличии от настоящей смерти моей семьи, она жива.
Я считал, что потерял все. Что у меня остался один Дем. И то, он тоже на год уезжал, избегал меня…
Эти пару лет нас помотали.
— Ты правда не помнишь нас? — говорю тихо. Это больно риторический вопрос. Это... понимание. Слово «нас» царапает горло, но по-другому не скажешь.
Мы были…
Она сжимает губы. Кивает. Один маленький кивок — и у меня внутри все переворачивается.
— Я не понимаю, что я должна помнить…
Закрываю глаза. И меня накрывает — все, что я так старательно прятал, кажется, читается у меня на лице.
Та ночь на берегу, когда вода была теплая, как парное молоко, а ты смеялась и путала мне все мысли одним прикосновением…
Утро, когда ты спала у меня на груди, а я боялся дышать — вдруг разбужу…
И как ты сияла, когда проводила этими пальцами по цветам и счастливо улыбалась…
Я все еще помню твой вкус губ. И вкус твоего тела.
Я схожу с ума.
Теперь мне снова плохо.
А Демьян рядом готов себя связать, чтобы сейчас не испортить эту встречу.
Мы…
Мы оба попали в тот день, когда ты сказала, что ты не Алевтина. Кажется, мы сошли с ума именно тогда, когда поняли, что ты такая сладкая и светлая. Что все время искали именно тебя.
И тот последний день…
Жизнь продолжается…
Но она не продолжалась. Я просто… существовал. Вставал, работал, ложился. Как робот с севшей батарейкой.
Три года. Три чертовых года. Иногда боль затихала — становилась фоном, белым шумом. Иногда била так, что дышать было больно. Я плакал — тихо, по ночам, когда никто не видит. Как подросток, которому стыдно за свои слезы. Носил твое имя внутри…
А теперь ты сидишь напротив. Живая. Взрослее, серьезнее, жестче, с пустотой вместо наших воспоминаний, но — живая… И смотришь тем самым прямым взглядом, который меня пленил.