Отец стоял в пяти шагах правее, и Феликс смотрел на него, пока здоровяк проходил рядом. Родион Морн не отступил, не напрягся, только чуть качнул корпус, давая дорогу, и сделал это так спокойно и естественно, что со стороны могло показаться простой вежливостью.

Но Феликс знал отца шестнадцать лет и понимал разницу. Отец никогда и никому не уступал дорогу. А сейчас уступил, и не потому что испугался, а потому что считал эту силу достойной уважения. Маг ранга А, глава Великого Дома, молча признал, что в этом зале есть люди сильнее его.

Семеро дошли до стен и замерли. Зал напрягся, ожидая, и ждать пришлось недолго, так как в распахнутых дверях появился Император.

Триста человек развернулись к входу и поклонились, одновременно и слаженно, а музыка на балконе сменилась на торжественный марш.

Пётр IV Романов, Хранитель Печатей и Покровитель Двенадцати Домов, был невысоким, полным, румяным мужчиной с капризным ртом и бегающими глазками, которые шарили по залу так, будто искали, где накрыт фуршетный стол. На нём была мантия из белого меха с золотой вышивкой, которая стоила, вероятно, больше годового бюджета иного баронства, и сидела она на нём так, как сидит дорогая одежда на человеке, который привык к дорогой одежде, но понятия не имеет, зачем она вообще нужна.

— Душно, — сказал Император, обмахиваясь рукой. — Кто распорядился закрыть окна? Лето на дворе, а тут дышать нечем.

На дворе была поздняя осень, и окна были распахнуты настежь, и осенний ветер гулял по залу, задувая свечи. Но ближайший придворный, лысоватый тип в камзоле, шитом золотом, немедленно засуетился, побежал к окнам, зачем-то подёргал створки, распахнул их ещё шире, хотя шире было некуда, и доложил, что всё исправлено. Император кивнул и потерял к вопросу интерес.

Придворные сомкнулись вокруг него, зашелестели, зашуршали, и Пётр поплыл через зал, как толстый корабль в сопровождении лоцманских шлюпок, раздавая улыбки и замечания направо и налево.

По пути он успел похвалить чей-то мундир (мундир был старый и потёртый, его владелец скривился, будто ему наступили на ногу), пожаловаться на вчерашний ужин и спросить у генерала Громова, не его ли жена танцевала вчера с молодым Вяземским. Жена Громова умерла четыре года назад, но генерал выдавил улыбку и промолчал, потому что спорить с Императором было бессмысленно, а напоминать о мёртвых — бестактно.

Потом Император подошёл к Феликсу и Алисе, и Феликс вытянулся, выпрямил спину и приготовился.

— А, помню, помню! — Император ткнул пухлым пальцем в сторону Алисы. — Волкова! Красавица! Видел тебя на прошлом приёме, ты была в голубом платье, которое тебе очень шло. А это, значит, жених? — палец переместился на Феликса. — Морн, да? Младший? А старшего куда дели? У вас же был старший, я точно помню, такой… — он пощёлкал пальцами, подбирая слово. — Высокий. Куда он пропал?