Сизый аж подпрыгнул, а перья на голове встопорщились так, что он стал похож на взъерошенный серый одуванчик.

— Братан, ты серьёзно сейчас? Мы тут все сидим, нервничаем, у меня уже перья выпадать начали от стресса, а ты мне «завтра расскажу»⁈

— Ну и отлично, значит завтра на арену выйдет ощипанная курица, и противники умрут со смеху. Чем не план?

— Это жестоко, братан! Я за тебя жизнь готов отдать, а ты надо мной издеваешься в такой ответственный момент!

— Сизый, успокойся. У меня есть идея, и она сработает, но мне нужно кое-что подготовить до утра. А вам всем лучше пойти выспаться, потому что завтра тяжёлый день, и мне нужно, чтобы вы были свежие.

— А сам ты куда собрался? — Серафима спросила это так, будто уже заранее знала, что ответ ей не понравится.

— Мне нужно хорошенько обдумать детали…

Она смотрела на меня несколько секунд, и я видел, как за фиолетовыми глазами шла работа: хотела спросить, что именно обдумать, почему нельзя рассказать сейчас, и вообще, не собираюсь ли я сделать какую-нибудь благородную глупость. Но не спросила, а просто кивнула и первой пошла к двери.

Сизый потопал за ней, бормоча на ходу что-то про неблагодарных братанов, которые не ценят преданность, про бешеных морозилок, которые вечно молчат, когда надо возмущаться, и про двенадцатилетних террористок, которые захватили лавку и диктуют условия всем, включая боевых химер.

Марек вышел последним. Ничего не сказал, просто задержался в дверях на секунду и посмотрел, и мне этого хватило, чтобы понять: он сделает что угодно, стоит только попросить.

Когда внизу хлопнула входная дверь, Надежда тронула меня за рукав.

— Я подготовлю всё, что может понадобиться после боя. Регенерация, обезболивающее, от ожогов сделаю двойную порцию, мало ли что. Если нужно будет что-то ещё, просто скажи, я всю ночь буду здесь.

Она сказала это спокойно, по-деловому, как говорила всегда, когда переключалась в рабочий режим, и я знал, что лучшее, что могу сделать, это кивнуть и не мешать.

Я спустился вниз, накинул плащ и вышел под дождь.

Улицы Нижнего города в такую погоду пустели, и это было мне на руку, потому что лишние глаза сейчас были ни к чему. Я шёл по раскисшим переулкам, обходя лужи, в которых дрожали отражения редких фонарей, и думал.

Значит, Злата решила проучить меня. Показать всей Академии, что бывает с теми, кто её унижает, натравить на моих людей профессиональных убийц и смотреть с трибуны, как Серафиму сожгут, а Сизого нашинкуют. Продуманно, аккуратно, с размахом. Я бы даже оценил красоту замысла, если бы речь шла не о людях, которые мне дороги.